— Видите? Это бесполезно! Надо знать как! Я пытаюсь, пытаюсь!.. — шептала Ника, трогая глаза, солнечное сплетение, запястья Веры.

— Я ей не поверил… — глухо бормотал фоном Артем. — Меня убедили не верить. Я не поверил, а она любила…

— А виноват во всем — я, — шепнул я тихо. — Я — убедил.

Но Артем услышал. И не сказал ничего против этого.

Я повертел красивый серебристый стилет в руках, меланхолично рассматривая узоры на металле. Всякое всплывает в истории — и эта дрянь, наверняка запрещенная всеми законами, явно на свете не одна.

Иные способны разрезать металл тихо и рутинно, как восковую свечу. Другие предсказуемо направлены против всякой жизни и не имеют другого назначения. Этот же был страшнее первых двух, убивая не только молодую жизнь, но и нашу с Артемом дружбу. Он никогда не простит — тень любимой, что была отвергнута по моей вине и покончила с собой, встанет на пути к примирению. Шуйский будет верить, что мог все изменить, если бы ему не мешали.

— Но как-то же лечат подобные раны? — спокойно, не сомневаясь в компетенции невесты, спросил я.

Потому что она все еще пробовала спасти ту, которую терпеть не могла, — перенося свою любовь и забывая о личности пациента, как делают все Целители.

— Если знать как, — утерла запястьем выступившие слезы Ника.

— Иметь опыт и повторить, — эхом отозвался я.

— Хозяева клинка — они знают, — бесцветно произнесла Инка, будто издалека.

Но их знания слишком далеко. Хотя, может, была в курсе и Вера.

Однако есть еще один путь — не передачи накопленного опыта, но постижения.

— Ника, — обратился я к невесте весело и со смешинкой.

Чем немедленно вызвал гневный, на пороге ненависти, взгляд Артема. И недоуменный — невесты.

— Ты уж будь добра, не затягивай, — произнес я немеющими губами и постарался улыбнуться.

Через судорогу и боль живота, собственноручно пронзенного серебристым стилетом.

Кажется, уши заложило от дикого крика — а может, гибельный яд клинка добрался до органов чувств.

Мир на мгновение закружился, но под удар головы о бетон вновь обрел стабильность — мертвое небо над головой, холод у шеи и ветер, что сносит серый песок, которого в воздухе оказалось удивительно много для центра столицы.

«Ты же хочешь спасти мир?..» — обозначил я движением губ, глядя на искаженное страхом и отчаянием лицо невесты.

Рядом появился Артем, что-то разъяренно требующий у Ники, пока его в буквальном смысле не снесло в сторону коричнево-черной волной, а его место занял меланхоличный Веня, принявшийся что-то втолковывать Нике на уровне жестов и рубленых слов. А потом мир затопил яркий свет.

Свет отступил вновь, явив лицо Ники, полное надежды, тут же сменившееся ужасом и болью. Веня не выражал эмоций — он коротко поклонился мне и отвел взгляд.

Досадно, потому что я-то определенно чувствовал прилив сил. Только руки и ноги не ощущались совершенно, зато я вновь мог говорить.

— Беда с планами… — с досадой пробормотал я, борясь с собственным языком. — Ника.

— Что? — тихо произнесла она.

Не пытаясь ободрить и уверить, что все исправится и наладится.

— Там, в левом кармане… перстни… — прошепелявил я. — Найди.

Стараясь быть спокойной, но явно вспыхнувшая надеждой и с ощутимо дрожащими руками, девушка мигом отыскала мешочек с гербовыми перстнями.

— Какой? — спросила она, торопясь. — Самойловых?

— Нет, — попытался я мотнуть головой, но не сумел.

— Борецких, да? Шуйских?

— Не… — с тревогой ощутил я подступающее к лицу онемение.

— Тогда какой лечебный… Вот этот? Юсуповых? Долгоруких?.. Этот?!

— Да, — смотрел я на герб Де Лара в ее руках. — Этот самый правильный. Ты выйдешь за меня замуж?

— Ч-что?.. — на секунду впала в оторопь Ника.

— Я ведь так и не спросил. Ты выйдешь за меня замуж?

— Да… — поникнув, осознав, что никакого чуда не будет, отозвалась невеста.

Вернее — уже жена. И слезы в этот миг заливали ее лицо, но, увы, не от счастья.

— Надень, — постарался я изобразить ободрительную улыбку.

Но наверняка получилась гримаса.

Ника надела перстень на безымянный палец, нашла мою руку и с силой ее сжала.

— Ника Де Лара, — удовлетворенно констатировал я.

Но та, казалось, ничего не слышала — всматривалась в мои глаза, сжимала руку и тихонечко раскачивалась на месте.

И ничего не замечала. Ни песок, что поднимался к горизонту, ни сетки беззвучных молний в небесах, ни черно-коричневые линии позади нее, ни пролетающего мимо лапами вверх медведя.

— Я тебя люблю; ты вообще в курсе?

Ника дрогнула, выпадая из прострации. Подняла ладонь с перстнем перед глазами. Сурово посмотрела на меня, чуть сузив глаза.

И волна жаркого солнечного света, что разорвала в клочья и хмурые небеса, и песок, и коричневые ленты, выжгла мне сетчатку — для того, чтобы через адскую боль от ожога, ощущения сожженной кожи и крика, который застрял в горле от шока, исцелить вместе со всем телом вновь.

Новый вздох прошелся по новосозданным легким, схватив судорожным кашлем.

В новых глазах плыл мутными силуэтами мир. А в новых ладонях были самые желанные и любимые.

— Ты, подлец, чем вообще думал, когда так поступал?! — рявкнули мне в лицо.

Это вместо: «Как ты?» Но работает определенно лучше — вон я и глаза отвел, показывая, что все с ними нормально. И дернулся всем телом, рефлекторно намечая путь побега.

Потянув за ладони, я привлек ее к себе, демонстрируя работоспособность лицевых мышц. А затем шепнул пару слов, от которых Ника явно оказалась не в восторге.

— Это не ответ!

— Моя жена любит меня больше, чем весь мир, — бодро и довольно произнес я.

— И? — недоуменно подняла она бровь.

— Когда бы я еще проверил?.. — заерзал я, ощущая какое-то маетное чувство.

Как будто при приближении опасности. Да нет же — вон Веня бдит, стоя чуть поодаль, а над нами растекается коричневатая прозрачная пелена щита, за которой просто стоит и смотрит на нас подпаленный медведь.

Тело Веры валяется рядом. Крайне мудрый и практичный человек, предпочитающий самоубиваться в больнице и подле практикующего Целителя. Только планы рядом с кое-кем никогда не сбываются — или о свойстве клинка, который был передан ей в руки, кое-кто предпочел умолчать. Или же вправду — любила? Но мы для нее сделали все, что могли, и Артем не посмеет нас в том обвинить.

Инки не видно.

— То есть ты чуть не умер, чтобы это узнать? — как-то странно посмотрела Ника.

— Но ведь интересно же!

А затем даже с некой обидой наблюдал сжатый кулак, летящий мне в подбородок — до того, как вырубило свет в глазах.

Сонливость наваливалась на веки, плечи вели спину назад, желая обрести опору и прикорнуть на коридорной лавочке. Но холод, что шел от бетонной стены, обжигал затылок и не давал Нике уснуть.

Бессонная ночь осталась позади, будто очередное дежурство, которых было достаточно во время учебной практики. Воспоминания — эпизодами, а время — всего лишь цифры напротив стрелок, которые то замирали, то прокручивались на несколько оборотов, стоило отвести взгляд.

Полуразрушенная больница эвакуировалась — и «тяжелые» пациенты требовали ее, Целителя, внимания. Кто-то совершал ошибки, разрушая все вокруг, а иным бы пережить личную трагедию, далекую от высоких рангов и интриг. Уезжал один реанимобиль за другим, отвозя людей в клиники союзников Шуйских. Провожая каждый, Ника смотрела на часы на левой руке — не свои, а взятые в долг у Максима — и желала к нему вернуться. Но вновь подъезжала очередная карета, и стрелки на циферблате прокручивались вновь, отмечая время разлуки. Коварные часы, да и сломанные к тому же — дата указана неверно, перевернутой восьмеркой… Вон какие поцарапанные, и стекло с трещинкой…

Когда люди перестали уезжать, пришла другая беда — люди стали приезжать. Здоровые абсолютно, организованные в группы по три-пять человек и в крайне скверном расположении духа. Они желали разговаривать, но получалось только друг с другом, выясняя полномочия и фамилии начальников. Потому что Максим был без сознания, Веня уделял им ровно столько внимания, чтобы убедиться в отсутствии у них мороженого, Инка ушла, тело Веры увезли, а на попытку забрать для беседы Нику на них накинулся главврач.