— Клянусь, — легко ответил я.

— Поклянитесь, что не желаете смерти, мора, глада али разрушения великому роду Панкратовых.

Я подтвердил, внимательно прислушиваясь к собственной руке. Вроде никаких изменений, но и зла я клану вовсе не желал.

С другой стороны, чтобы кидаться на князя — действующего «виртуоза» — надо быть сумасшедшим, не желающим жить. Либо иметь очень вескую причину и основательную подготовку. Никто в общем-то не бессмертен.

— Идемте, я провожу вас в приемную, — удовлетворился моими ответами референт и вновь указал по коридору в сторону лифта. — В назначенное время вас примут.

— Документы проверять не будете? — указал я на папку, которую никакими сканерами не просветили.

Зачем-то же они меняют одежду? Значит, боятся отравляющих веществ или контактного яда — а тут целая папка не просмотренная.

— Ах, оставьте, — махнул он рукой. — Вы прошли через семь охранных рамок, давно бы выявилось. Нет причин для беспокойства. К тому же, если эти распечатки так важны, и только для взгляда Михаила Викентьевича…

— Именно так.

— Вот видите… тем более, — иронично глянул референт и зашагал впереди. — Давайте поторопимся. У нас еще есть время, но вдруг сложится так, что князь освободится раньше? — разумно отметил он.

Княжеская приемная больше напоминала огромный зал, в дальнем уголке которого приткнулся стол секретаря и чуть поодаль — единственный мягкий диван на две, максимум три персоны. К тому же — уже занятый человеком. Словом, чтобы просто дойти до секретаря, пришлось совершить около трех сотен шагов по мрамору, собиравшемуся под ногами в какое-то громадное батальное полотно, непонятное с роста человека. Над головами ярко сияли золоченые люстры, каскадами спускающиеся с высокого потолка — и это при огромном, во всю стену, панорамном окне напротив входа с видом на центр Москвы и Кремль. Очень грандиозно и немного подавляюще, с точки зрения обычного человека. Я же довольно быстро прикинул, сколько на все это нужно динамита — и успокоился.

— Григорий Андреевич, ну когда уже меня примут? — стоило подойти ближе, поинтересовался с диванчика ожидавший там господин.

По внешности — характерно утомленной и чуть помятой — давно уже ожидавший.

Господин был одет в коричневую жилетку, белую рубашку в клетку с узким лезвием галстука и обычные, чуть широковатые и коротковатые черные брюки, из-под которых выглядывали лакированные туфли и белые носки. Сам господин был сильно в возрасте, с небольшим брюшком и слегка лысоват, с зачесом седых волос набок. Смотрел он на нас через массивные очки с простыми стеклами, которые в общем-то вряд ли ему были нужны и точно не украшали лицо. Но к которым он наверняка привык. К груди обеими руками господин прижимал портфель из коричневой кожи, явно плотно наполненный документами — даже ремешки, обхватывающие сверху, были с трудом застегнуты на последнюю дырочку.

Общее впечатление — странноватое, особенно с учетом места, где мы находились. Похож на просителя, но во взгляде — упрямство и огонь. Достаток в одежде перечеркивается некой помятостью и нескладностью, из-за которой жилет и рубашка выпирают складкой у плеч и живота. И определенно — не ведаю, какой тут дресс-код, но одеяние ему не подбирали. Или же попросту постеснялись такое предлагать, исходя из статуса и положения гостя.

— Аркадий Алексеевич, вам назначено на два часа дня, — словно слегка укорил его референт.

— Да, но вы обещали поспособствовать!

— Не получается, — харизматично улыбнувшись, чуть развел руками старик. — Знакомьтесь, пожалуйста — Максим Самойлов, из мещан. Ему назначено на час.

Господин неприязненно покосился, словно это время назначил я сам и во вред ему.

— Колобов, Аркадий Алексеевич, — протянул он руку, чуть согнув пальцы.

На загорелой руке отчетливо была видна белая полоса вокруг указательного пальца — словно еще недавно на нем был перстень, но теперь его нет. Золотая полоска обручального кольца, впрочем, присутствовала.

Поиздержались? И — Колобовы… что-то знакомое, но точно не припомню. По ощущениям — юг, но туда ходят составы с топливом, а обратно — с зерном, так что мне не сильно интересно. Формат вагонов уж больно специфичен, под мои нужды не подходит — ни танк не поставить, ни САУ.

Я подхватил его ладонь и обозначил осторожное рукопожатие. Все-таки еще минимум час тут сидеть, и уж лучше не нагнетать обстановку.

— Господа, я вас оставлю на какое-то время. Прошу простить, дела клана, — референт изобразил виноватую мину, слегка поклонился и отправился по залу к выходу.

А буквально через минуту со своего места поднялся секретарь и тоже заспешил с бумагами из приемной, и мы остались в огромном зале одни. Коротая время, я встал с дивана и сделал шаг к панорамному окну — сверху что-то недовольно прорычало, а окно немедленно закрыла металлическая створка.

— Не мельтешите перед окном, юноша, — попросил со своего места Колобов, — иначе охрана подумает, что вы передаете сигналы сообщникам.

Я недоуменно качнул плечами и вернулся на свое место, под звук вновь открывающейся створки. Глянул на циферблат — еще целый час без малого впереди. Нерациональная трата времени, откровенно говоря… но пусть так.

Двадцать минут потратил на анализ прошлого и этого дня, вспоминая слова и взгляды, реакцию и поступки, рассматривая ошибки с точки зрения вероятности их совершения — отдельно и в комплексе. Получалась какая-то нездоровая черная полоса с крошечным шансом, но во вселенной любая вероятность выше нуля обязательно рано или поздно сбудется… А уж если она имеет искусственный характер… но это еще надо доказать.

Ладно. Я вновь покосился на циферблат и занялся единственными доступными мне приготовлениями, а именно принялся надевать перстни. Вроде и ерунда, но тоже действие, которое необходимо совершить. К тому же их многовато, они не подстроены под толщину пальцев — попросту большинство из них я никогда не надевал, незачем — и стоит подумать, как расположить их лучше. Хотя бы чтоб не упали с пальца в неподходящий момент.

Перстень Самойловых — черный, с симметричным клеймом двух рун в виде стилизованной буквы «С». На безымянный палец левой руки, бесспорно.

Перстень Юсуповых — алый герб, перечеркнутый по диагонали черной линией — знаком бастарда. Выкинуть бы, но вескость тех данных, что лежали в папке, как подтверждать? Одному честному слову поверят ли?..

Перстень Борецких — синее серебро, переходящее в аквамарин волны на вставке из драгоценного камня. Бабушка подарила. Говорит, много у нее таких, а вот кому носить — уже не осталось.

Перстень Долгоруких — алмаз внутри алмаза в кайме из белого золота. Вручил князь Долгорукий за спасение сына — нашего куратора, которого смыло волной на турнире; я нашел, но спасла его Ника…

Нике ничего не подарили. Страшно было дарить той, семью которой могли во всем обвинить. Всем было страшно сделать хоть что-нибудь, и только Шуйский Артем в ярости клялся мне, что ему плевать, как там решит отец, и если их решат уничтожить, то девчонку он спрячет сам.

Перстень Де Лара — кусок самородного золота, в котором сделали отверстие под палец. Дед из крепости Биен. Говорит, внуку полагается.

Пальцы под перстни на левой руке кончились. А что у нас достойно правой? Я бы бабушкино и дедово перевесил.

Перстень Тенишевых. Просто пришло обычной почтой, без сопроводительного письма. Без причины, без ничего… Так, бабушкин — на правую руку, этот — на левую.

Перстень Шуйских. Это понятно и просто — его очень долго пытался подарить мне Артем, искренне уверяя, что ничего в нем такого нет. Я же подозревал систему слежения за собой и вежливо отказывался. Но переупрямить медведя — это крайне, крайне трудное занятие. Сошлись на том, что подарок беру, но могу не носить (что в общем-то не принято).

Перстень цесаревича Рюриковича Сергея Дмитриевича. Он его просто снял с руки и отдал после моей просьбы защитить род Ники и объяснения, почему именно это надо сделать. Говорит, чем-то призера все равно должен одарить.