Неужто моя ошибка была в том, что слава «Алой Подковы» разрослась слишком широко, слишком быстро? Я ведь знал, прекрасно знал, к чему это приводит: к чужой жадности, к загребущим рукам, что тянутся отовсюду, стоит только запаху золота почуяться в воздухе. И вроде бы пытался действовать осторожно, не высовываться сверх меры, но вот, пожалуйста: не помогло.
А ведь я почти забыл о нём. О бароне Лествицы. После того как его слуга с даром оценки, Ренар подтвердил метку на «Белом Ветре», после пожара и жертвы учителя, после всей той кутерьмы с переездом в трактир, а затем домой, после нападения на моих родителей, после переезда обратно и открытием новой кузни… все-таки эта страница моей жизни как-то незаметно перевернулась, отошла на второй план, затерялась среди новых забот, перстней, заказов, тренировок. И вот он снова, стоит теперь надо мной, в буквальном смысле слова, на возвышении рядом с троном, и снова приносит одни неприятности.
Как он вообще успел стать советником? Через какие связи, какие взятки, какие интриги пробрался он так высоко? Впрочем, сейчас было не время гадать об этом. Главное — понять, что делать прямо сейчас, в эту самую минуту.
Вот только даже с «Совиным» перстнем, что позволял мне видеть яснее и соображать быстрее, я ничего не мог предпринять. Не мог просто взять и высказаться, оспорить решение короля, что-то предложить. А даже, если бы и мог и знал что, отвечать полагалось Элиасу, я был всего лишь мальчишкой-протеже, чьё мнение здесь, формально, не значило ровным счётом ничего.
Я поднял взгляд, всего на мгновение, и посмотрел прямо в глаза своему учителю. Попытался вложить в этот взгляд всё, что бурлило у меня внутри: страх, злость, отчаяние, немую мольбу придумать хоть что-то, любую лазейку, любой выход. Элиас смотрел на меня несколько долгих секунд, будто силясь прочитать ответ по моему лицу, а потом тяжело вздохнул и открыл было рот, явно собираясь что-то сказать королю.
Но не успел.
— Понимаю, — произнёс Освальд, прежде чем Элиас вымолвил хоть слово, и в его голосе вдруг проступила прежняя, чуть уставшая мягкость, — что это решение непростое. Требует времени на размышление.
Он на секунду замолчал, и я почти физически ощутил, как барон Лествицы рядом с троном напрягся, готовясь возразить.
— Впереди новогодние праздники, — продолжил король, чуть подавшись вперёд на троне. — А подарок ваш, признаться, мне пришёлся весьма по душе. Посему я даю вам время подумать. До окончания праздничных дней. Это две недели, мастер Зольник.
Две недели. Я мысленно выдохнул, хотя облегчение это было каким-то кисловатым, половинчатым: отсрочка, не решение, а просто отложенный приговор.
Барон Лествицы дёрнулся было вперёд, явно намереваясь возразить.
— Ваше величество, при всём уважении, — начал он торопливо, и в голосе его звенела плохо скрытая тревога, — за две недели они вполне могут покинуть страну. Под прикрытием того же Синдиката, или иным способом, мало ли какие у них связи…
Освальд поднял руку, всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы барон осёкся на полуслове, будто ему заткнули рот невидимой рукой.
— Не о чем волноваться, — произнёс король спокойно, почти скучающе. — Все посты стражников у порталов и на границах королевства будут уведомлены об их личностях. Никто их не пропустит без моего личного на то разрешения.
По залу пробежала едва уловимая волна: я почувствовал её скорее кожей, чем услышал, лёгкое движение воздуха, шорох ткани, будто присутствующие одновременно чуть выдохнули, каждый по-своему восприняв услышанное. Для меня же эти слова прозвучали как настоящий вердикт, куда более пугающий, чем прямая угроза ареста. Нас, по сути, только что мягко, вежливо, с самой доброжелательной интонацией заперли в клетке размером с целое королевство.
Барон Лествицы, поджав губы, отступил на полшага назад, к своему прежнему месту за плечом короля. Взгляд его на мгновение скользнул в мою сторону, и я готов был увидеть там что-то злорадное, торжествующее, предвкушающее, но вместо этого узрел лишь усталый холодный взгляд. Что-то в нём будто изменилось, но какая в общем-то для меня разница?
На сим и порешили. Освальд коротко кивнул, давая понять, что аудиенция закончена, и я, следуя этикету, склонился в почтительном поклоне так низко, как только позволяла спина, задержавшись на положенные пару секунд. Рядом со мной так же поклонилась Скарлетт, а Элиас отвесил свой неспешный, чуть скрипучий стариковский поклон. Мы попятились на положенных три шага, прежде чем развернуться и направиться прочь, к тем самым высоким дверям, через которые нас впустили целую вечность назад, как мне тогда казалось. Барон Лествицы за спиной короля не произнёс больше ни слова, но я всей кожей чувствовал этот взгляд, что провожал меня до самых дверей: холодный, внимательный, оценивающий, будто хозяин, разглядывающий скотину перед клеймением.
Мартин догнал нас у самого выхода из зала, всё такой же подтянутый, сухощавый, с неизменной папкой подмышкой, и повёл вниз по тем же коридорам, что и прежде: мимо гобеленов с гербами, мимо ниш со статуями давно почивших королей, мимо гвардейцев в латах, что стояли неподвижно, будто и не люди вовсе, а просто ещё одна деталь убранства. Шаги наши гулко отдавались по мраморному полу, и после звенящей, будто нарочно устроенной, тишины тронного зала это простое цоканье каблуков казалось оглушительным.
Скарлетт, шедшая рядом, то и дело поглядывала на меня своими красными, немного тревожными глазами. Она вообще девочка чуткая, хоть и очень молодая хобгоблинка, а не взрослый человек, а на эмоции у неё нюх покруче, чем у иной ищейки. Не нужно ей было понимать все хитросплетения придворных интриг, чтобы уловить: с мастером что-то не так. Она осторожно тронула меня за рукав кафтана, тихонько, почти неслышно, спросила:
— Хозяин, мастер? Всё хорошо?
Я, признаться, замешкался с ответом. В голове всё ещё крутились слова барона, лицо Освальда, что так резко сменило веселье на холодную решимость. Но смотреть в эти обеспокоенные глазёнки и врать себе не хотелось, врать ей, впрочем, тоже. Однако и груз всей этой истории на её хрупкие плечи взваливать смысла не было: рано ей ещё, да и не время сейчас, не место.
Я улыбнулся, как мог, стараясь, чтобы улыбка вышла настоящей, а не натянутой сквозь силу.
— Всё хорошо, Скарлетт, — произнёс я как можно спокойнее и мягче. — Просто разговоры взрослых, скучные, знаешь, всякие там налоги, бумаги. Не бери в голову.
Она посмотрела на меня ещё секунду, явно не до конца поверив, но не стала настаивать: казалось, что за те короткие месяцы она смогла слишком хорошо меня узнать, и уже хорошо чувствовала, когда я не готов говорить. Просто чуть придвинулась ближе, будто своим маленьким тельцем хотела как-то оградить, защитить меня от невидимой беды.
Элиас же шёл рядом молча, погружённый в свои мысли. Он не решался заговорить при Мартине: мало ли какие уши есть у стен этого дворца, мало ли кому потом донесут о содержании разговора. Молчание это, впрочем, было каким-то особенно тяжёлым, густым, будто сам воздух между нами загустел от невысказанных слов.
Лифт (та самая громоздкая деревянно-металлическая конструкция с зачарованными кристаллами по углам кабины, что поднимала нас наверх ещё утром) послушно повёз нас вниз, мягко покачиваясь, тихо гудя переплетением рун вдоль стенок. И вдруг, явно слишком рано, кабина замедлилась, вздрогнула и остановилась на каком-то этаже, вовсе не первом.
Мартин, до этого молчавший, повернулся к нам:
— Если вы не против, — произнёс он своим ровным, чуть скрипучим голосом человека, привыкшего годами говорить размеренно и без лишних эмоций, — я хотел бы прямо сейчас выдать юному мастеру его лазурную карту. Раз уж мы всё равно поблизости.
Я моргнул, не сразу сообразив, о чём вообще речь. А ведь и правда: карта, награда, тот самый «утешительный» приз за меч. Настолько сильно всё внимание съел этот разговор про Синдикат и придворных кузнецов, что я почти забыл о собственной просьбе к королю, будто это было год назад, а не какие-то несколько минут.
