Маргарита открыла глаза, и первое, что я заметил: скепсиса на её остром лице не осталось вовсе. Ни грамма. А ведь я помню, как эта женщина смотрела на нашу с Григорием работу на фестивале: тогда во взгляде читалось вежливое «ну-ну, посмотрим, что вы там сотворили, мальчики», а после пренебрежение и почти разочарование. Сейчас передо мной стояла совершенно другая Маргарита. Губы её чуть подрагивали, будто она силилась не улыбнуться слишком широко: не по чину верховной алхимице скалиться перед королём, как девчонка, получившая подарок. Я же быстро опустил свой взор обратно.

— Ваше величество, — произнесла она, и голос её звучал теперь мягче, без привычной хрипотцы отстранённого профессионала, — это именно то, что нужно юному Леопольду.

Освальд подался вперёд на троне, я услышал скрип дерева и шорох тяжёлой мантии.

— Поясни, — коротко бросил он.

И Маргарита пояснила. Медленно, тщательно подбирая слова, будто пробовала их на вкус перед тем, как произнести вслух, она описала свои ощущения от клинка. Сказала, что метки на нём читаются не как сухие блеклые разронянные чары (тут она сделала паузу), а как некое цельное настроение, вложенное в металл. Что меч, по её ощущениям, не торопит своего владельца, а будто бы терпеливо, настойчиво, но без нажима ведёт его за руку, шаг за шагом, к пониманию самой сути стихии пламени.

— Прямо как заботливый наставник, — добавила она, и в этот момент её взгляд метнулся ко мне, всего на долю секунды. — Не зря, видимо, мастер дал ему такое имя.

Она рассказала и про защиту от жара: дескать, чувствуется в металле что-то вроде кокона, тонкой прослойки, что должна оберечь руку и тело владельца от собственного же пламени клинка. И это, по её словам, было особенно ценно, учитывая, что мальчишка только-только начинает осваивать стихию, а первые опыты редко обходятся без досадных ожогов, синяков от отдачи, а то и чего похуже.

— Точных цифр я, конечно, назвать не могу, — закончила она с лёгким смущением, какое ей, вероятно, было в новинку испытывать перед королём, — но качество… ваше величество, я давно не держала в руках артефакт подобного уровня тонкости исполнения. Он наполнил мне гримуар «Ледяное Знание», что мне довелось держать в своих руках, но та книга никак не защищала своего владельца от хлада.

Освальд слушал её, и с каждым словом лицо его светлело всё больше. А ведь я знал, не мог не знать, наслушавшись за эти дни придворных сплетен, что для короля это была больная тема. Его единственный сын, наследник, кровь от крови огненной династии де Гранвилей, и вдруг — воздух. Не то, чтобы это было прямо позором, но всё же… с таким подарком, да ещё и по такому счастливому совпадению, впору было поверить, что боги благоволят этой семье, раз послали решение прямо накануне праздника.

— Просто прекрасно, — произнёс король, и я готов был поклясться, что в его голосе слышалось неподдельное облегчение, а не просто вежливая радость монарха перед подданными. — Леопольд обрадуется.

Он взмахнул рукой, коротко, властно, и от стены отделился один из слуг — молодой парень в неприметной ливрее, всё это время стоявший неподвижно, как статуя, среди прочих таких же безмолвных теней вдоль стен зала. Я его прежде и не заметил толком.

— Забери меч, — велел Освальд, — и коробку тоже. Пусть завернут как полагается, красиво, для подарка. Отнеси в мои личные покои, к остальным подаркам.

Слуга поклонился, почтительно принял меч из рук Маргариты, будто держал не оружие, а младенца, аккуратно уложил его обратно в футляр, защёлкнул застёжки и, отвесив ещё один поклон в сторону трона, удалился в сопровождении одного из стражников. Тяжёлые двери в дальнем углу зала (я и не приметил их раньше) отворились и вновь закрылись, поглотив шаги. Я же спешно покинул ступеньки и занял свой место по правую руку от моего учителя.

Настроение короля тем временем поднялось, что называется, до небес. Он откинулся на спинку трона, и я, рискнув чуть скосить глаза, увидел, как расслабились его плечи, как исчезла та лёгкая напряжённость, с которой он держался в начале аудиенции.

— Мастер Зольник, — произнёс он, обращаясь к Элиасу, и в голосе его звучала неприкрытая щедрость человека, у которого только что гора с плеч свалилась. — Такая работа не должна остаться безнаградной. Проси, чего пожелаешь.

Элиас, стоявший всё это время передо мной чуть склонившись в почтительном полупоклоне, выпрямился ровно настолько, насколько позволял этикет, и произнёс с той характерной для него интонацией немного уставшего от жизни старика:

— Ваше величество слишком добры. Но я — всего лишь старик, коротающий последние годы за книгами да ретортами. Мне уже немного надо в этой жизни.

Я услышал, как где-то за троном завозился ещё один советник (тот самый, что стоял чуть в отдалении и молчал всё это время), судя по звуку, поёрзал, недовольный таким уклончивым ответом. Сам король, кажется, тоже слегка напрягся, плечи вновь чуть подобрались. Ну кто ж откажется от королевской милости, тем более после такого подарка? Это ж почти оскорбление — вроде как намекнуть, что не нуждаешься ни в чём от короны.

Но Элиас, чертяка старый, выдержал паузу мастерски, ровно на ту долю секунды, что нужна была, чтобы всем в зале стало немного не по себе, а потом продолжил:

— Однако… если бы ваше величество сочли возможным оказать подобную честь моему юному протеже, — он повёл рукой в мою сторону, не поворачивая головы, — вот тому, что стоит по правую руку от меня, я счёл бы себя более чем вознаграждённым.

Ах, старый хитрец. Чего уж таить, чертовски приятно, хоть я и стоял теперь столбом, боясь лишний раз вздохнуть.

Король хмыкнул, повернул голову в мою сторону: я почувствовал этот взгляд, тяжёлый, изучающий, будто оценивающий не мальчишку в дорогой, но простой одежде, а какую-то диковинную зверушку, которую надо ещё понять, куда пристроить.

— Что ж, — произнёс он после короткой паузы, и в голосе его прозвучали снисходительные, почти отеческие нотки, — юноша, раз твой наставник так настаивает: проси. Всё, что пожелаешь, в разумных пределах, разумеется.

Вот тут-то и настал мой черёд. А я, признаться, застыл. Не потому, что не знал, чего хочу, а потому, что боялся сболтнуть что-то не то, показаться либо слишком наглым просителем, либо, наоборот, полным простофилей, что не смог сообразить, чем поживиться за такую-то милость. В голове пронеслась целая вереница вариантов: деньги, звучит заманчиво, но у нас и так неплохо с деньгами через перстни да заказы. Титул? Смешно, мне тринадцать лет, куда мне тот титул, одна головная боль да обязательства. Льготы для кузни? Тоже неплохо, но…

Пауза, видимо, затянулась дольше приличного, потому что Освальд, явно приняв моё молчание за робость несмышлёного подростка, растерявшегося перед лицом монаршей милости, решил мне помочь:

— Ну же, не стесняйся, — в его голосе слышалась почти отеческая теплота, — хочешь пару сотен золотых? Или, быть может, пожелаешь лунную монету, а то и две? Могу освободить твою кузню от налогов на несколько лет вперёд, это тоже неплохое подспорье для молодого мастера. Могу…

Он ещё что-то перечислял, кажется, упомянул возможность личной аудиенции в будущем, право торговать во дворце напрямую, ещё какие-то милости, но я слушал уже вполуха, потому что решение созрело окончательно, чётко, ясно. И вот, дождавшись небольшой паузы в перечислении королевских щедрот, я, наконец, осмелился заговорить.

— Ваше величество, — голос мой предательски чуть дрогнул на первом слове, но дальше выровнялся, — я премного благодарен за все эти щедрые предложения. Но если позволите… я бы хотел попросить о другом.

— Говори, — коротко бросил король, и в голосе его послышалось искреннее любопытство: видно, редко кто отказывался от золота в пользу чего-то ещё.

— Я бы хотел получить лазурную карту Библиотеки Висячих Садов, — произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, без запинки. — Ведь нет ничего важнее знаний, ваше величество.