Четыреста килограммов. Итого семьсот за два рейса. Этого было достаточно для второго запуска сверхпечи с запасом.

Еще через день, холодным декабрьским вечером, когда за окнами мастерской бушевал ветер, гоняя по небу серые облака и заставляя скрипеть ставни и вырабатывать мои станции почти двукратное количество ветровой энергии, мы занялись вторым запуском сверхпечи.

Семьсот килограммов орихалковой руды лежали, ожидая своей участи. Мы с Ург Варгом, Грахом и Скарлетт начали подготовку ещё днём. Процесс был знакомым: измельчить руду в каменных жерновах до состояния крупного песка, затем загрузить в печь слоями, перемежая углём и известняком.

Работа шла долго. Жернова вращались, скрипя под весом камня, и каждые десять минут приходилось останавливаться, чтобы высыпать измельчённую крошку в мешки и загрузить новую партию. Гракх заполнял, Ург Варг таскал мешки, Скарлетт контролировала печь, я контролировал процесс, смешивал всё с углём на будущее и следил за качеством помола.

К вечеру вся руда была готова. Мы начали загружать уже разогретую хобгоблиншей и мной печь. Казалось бы, тринадцатилетнему пацану должно быть очень тяжело, но не стоит забывать про могущество перстней на моих руках. Сейчас я был не слабее поджарого юноши, занимающегося тяжелой физической работой, если максимально задействовал золотые кольца на силу и выносливость.

На сей раз две летки (верхняя для шлака, нижняя для металла) были закрыты железными заглушками.

Мы начали загрузку. Первый слой — уголь, толщиной в ладонь. Второй — руда, смешанная с углем. Третий — снова уголь. И так слой за слоем. Последним я добавил ещё один слой угля и закрыл верхнюю крышку.

Десять, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят минут, час. Печь гудела, как живое существо, выплёвывая из вентиляционных отверстий тонкие струйки дыма и жара. Я стоял рядом, держа руку на рычаге, который управлял верхней леткой, и следил, когда крик орихалка утихнет.

Когда это произошло (не прервался резко, а сникло, словно мифрил выдохся: его крик стал тише, ровнее, почти монотонным гулом) я понял, что пришло время: партия руды расплавилась, шлаки всплыли наверх, образовав тёмную корку над расплавленным металлом. Я подошёл ближе к печи, чувствуя волну жара, накатывающую на лицо, и посмотрел на Ург Варга. Полуорк понял меня с одного взляда и вскоре стоял у верхней летки, держа в руках длинный железный крюк с деревянной рукоятью — инструмент, которым мы будем открывать заглушку и сливать шлак.

— Готов? — спросил я.

Ург Варг кивнул, не отрывая взгляда темных карих глаз от печи.

Механизм сработал с глухим лязгом, и из отверстия хлынула густая чёрно-серая масса — шлак, расплавленный камень и примеси, которые всплыли на поверхность металла. Струя была широкой, почти с мою ладонь, и текла медленно, вязко, как густой мёд, но раскалённая до такой степени, что воздух вокруг неё дрожал.

Гракх быстро подставил под струю чугунную ванночку/вагонетку (длинное корыто на колёсиках), и шлак начал стекать туда, заполняя её слой за слоем. Запах был удушающим: горелая известь, сера, пыль, что-то едкое и острое, что заставляло глаза слезиться. Я отвернулся, прикрыв нос и рот краем рукава, и сделал шаг назад, подумав, что на будущее вместо обычных смоченных повязок надо бы для всех сделать специальные защитные очки и респираторы на всякий случай.

Процесс слива занял минут десять. Шлак тёк неспешно, образуя в ванночке чёрную корку, которая тут же начинала остывать по краям, трескаясь и шипя. Когда поток иссяк, я закрыл летку обратно, и Ург Варг увез ванночку на улицу, поставив её на каменный постамент у стены мастерской. Позже, когда шлак полностью остынет, мы разобьём его молотком и высыпав в отдельные мешки, а затем используем как материал для дорожек, кирпичей или ещё чего, он достаточно прочен для этого.

Теперь настал черёд второй партии. Нужно было добавить в печь грязный орихалк — те самые пять тысяч триста граммов слитков, которые я получил после первого нашего настоящего запуска сверхпечи. Они лежали в деревянном ящике в подвале старой мастерской, и я заранее попросил Ург Варга принести их.

Полуорк вышел через заднюю дверь и вернулся через пару минут, неся на вытянутых руках тяжёлый ящик. Ург Варг шёл ровно, без видимого напряжения — пять с лишним килограммов на вытянутых руках для него были не нагрузкой, а разминкой. Он поставил ящик на край верстака рядом с печью, и я заглянул внутрь.

Слитки лежали рядами, аккуратно уложенные на тряпичную подстилку. Каждый был размером с мой большой палец — вытянутый брусочек весом в сто граммов, тёмно-бордовый, почти чёрный, с неровной поверхностью, на которой проступали алые прожилки.

Я начал аккуратно высыпать слитки внутрь засыпного аппарата. После закрыл верхний шлюз и открыл нижний. Слитки падали, с глухими плюхами погружаясь в расплав, и каждый раз, когда очередной слиток касался поверхности, раздавался новый высокий, пронзительный, недовольный крик. Это было похоже на скрежет металла по стеклу, но более живое, почти осмысленное. Орихалк кричал. Он всегда кричал, когда его плавили, и этот крик было невозможно заглушить — только пережить. А сейчас он и вовсе превратился в невыносимую какофонию, хор алых баншей.

Крик орихалка действовал на нервы, тем более на меня, что был ближе всех и являлся главным виновником сего концерта, даже несмотря на защиту «Совиного» перстня и «Обруча Чистого Разума». А чтобы было бы без них? Это была не боль, не страх, а что-то более тонкое — раздражение, въедающееся в сознание, как заноза под кожу.

Скарлетт, стоявшая у дальней стены мастерской, поморщилась и прикрыла уши ладонями. Гракх, сидевший на табурете у входа, зашипел и отвернулся, его вертикальные зрачки сузились до тонких щелей. Даже Ург Варг, обычно невозмутимый, сдвинул брови и сглотнул.

— Мерзкий звук, — пробормотала Скарлетт.

— Пройдёт, — ответил я, хотя сам не был уверен, когда именно. Прошлый раз крик длился почти час, прежде чем стих до терпимого уровня.

Я подошёл к верстаку, взял флягу с водой и сделал несколько глотков. Вода была прохладной, с лёгким привкусом мяты — я специально добавил несколько листьев, чтобы освежить рот после долгой работы у печи. Затем я достал из кармана маленький кожаный мешочек, развязал шнурок и вытащил оттуда сушёный синий гриб — Лунную Печаль. Один из тех, что Аэрон и Сил собирали в лесу и которые я превращал в зелья для восстановления маны и ментальных сил. Сушенный он был по восстановленному и улучшенному рецепту гоблинсокго шамана. Новинка в моём арсенале. Элиас Зольник постарался.

Я отломил небольшой кусочек размером с ноготь и положил его под язык. Гриб был горьким, с землистым привкусом, но уже через несколько секунд я почувствовал, как по телу разливается лёгкая прохлада, а напряжение в висках ослабевает. Лунная Печаль в данном виде действовала быстро и мягко, не вызывая ни сонливости, ни эйфории — просто возвращала ясность мысли и немного пополняла запас маны. Небольшой бонус, но в такие моменты он был очень кстати. Я отломил и раздал каждому из присутствующих по кусочку. Пусть пожуют и немного успокоят нервы.

Печь продолжала гудеть. Крик орихалка не прекращался, но постепенно начал меняться — становиться ниже, глуше, словно металл привыкал к новой температуре и новому составу.

Я не видел, но чувствовал и знал: поверхность металла медленно выравнивалась, шлак всплывал и образовывал новую корку, которую нужно было снова сливать.

Прошёл ещё час. Может, чуть больше. Я не считал минуты — просто стоял у печи, периодически подбрасывая уголь в топку, проверяя температуру, регулируя поток воздуха. Ург Варг с ребятами молча помогали: подносили уголь, таскали воду, прибирались тут и там, следил за тем, чтобы каменные формы для отливки были готовы и чистые.

«Сергей сегодня затопит баню, а Ани приготовила и охладила для нас всех квасу, да и рыбку, пойманную Сил, закоптила, эх, скорее бы…»

Формы мы расставили заранее — каждая размером где-то пятьдесят на пятьдесят сантиметров, вытесанные из мягкого известняка. Внутри каждой формы были углубления в форме бруска — длинного, тонкого, весом ровно в сто граммов. После первой плавки мы получили пятьдесят три слитка грязного орихалка, но после повторной очистки и слива шлаков выход должен быть меньше — гораздо меньше, судя по их качеству.