Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню. Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх – тряпку, поверх тряпки – ремень. Поднял голову:

– Командир. Я слышал, что Слава…

– Вчера вечером был жив, – ответил я. – Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру.

Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:

– Мы его заберём?

– Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.

Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь – из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.

Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих – хотя до «прошло» было ещё далеко.

Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту – ту, что я вытащил из лесничества, – и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.

Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:

– Где ты видел Славу в последний раз?

– На восточной канаве, – он ткнул пальцем в карту. – Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…

– Во сколько это было?

– Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.

– Что при нём было? Оружие, снаряжение?

– Немецкий карабин…

– Может, было что‑то ещё? – я посмотрел ему в лицо. – Что‑нибудь примечательное?

– Да… – протянул тот. – У него левое запястье было обмотано белой полосой.

– Почему?

– Повредил… мёрзла рука у него чего‑то…

Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.

Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё – я видел это по нему.

– Кноль, – сказал я по‑немецки, показывая на карту. – Где мостовой пост?

Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.

– Здесь. Мост через ручей. Пост – на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.

– Что делал пост?

– Принимал пленных, – ответил Кноль без запинки. – Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.

– До утра? Куда потом?

– Потом сажали в машину и отправляли в тыл.

– Как часто?

– Машина из комендатуры приходила каждое утро в шесть ноль‑ноль.

– Сам видел?

– Нет. Мне говорил Рот. – Он замолчал, потом добавил: – Он приезжал на пост. Проверял. Спрашивал, кто доставлен, какие документы, что нашли при обыске.

– Рот руководил постом?

– Рот руководил всем. – Кноль не отвёл глаз. – Переводчики, полевые дознаватели, мостовой пост – всё шло через него. Воинского звания у него не было, но даже обер‑лейтенант его слушался.

– Почему?

– Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. – Кноль поискал слово и нашёл. – Он был рыбаком, и все мы для него – рыба.

Я отослал Кноля. Про Алёху он ничего не знал: после пожара связь с постом пропала, и новых пленных могли доставлять уже без отметки в лесничестве. Значит, его придётся искать на месте.

Запись из журнала я уже прочёл в углежогной яме: русский пленный с восточной канавы, доставлен в 19:40 и передан Веберу. Место и время совпадали, но имени там не было. Для окончательной проверки нужна была примета, которую нельзя угадать или вытащить из общего описания.

Гринь назвал левое запястье ещё до того, как увидел немецкие бумаги. Я полез в мешок. Среди документов из лесничества лежал ещё один лист – тонкий, машинописный, с табличкой. Опись имущества, изъятого при пленном:

'1. Карабин Mauser 98k, без ремня.

Патроны – 12 шт.

Белая повязка, ткань, левое запястье'.

Я положил лист на камень. Посмотрел на него, потом на карту, потом на Гриня.

– Всё сошлось. Это Слава, – сказал я. – По крайней мере, вчера в девятнадцать сорок он ещё был жив.

Гринь молча кивнул.

– Значит, шанс есть, – сказал Зыков, стоявший рядом.

– И плохо только одно, – продолжил я. – Утром его увезут на машине из комендатуры. После этого искать его придётся по тюрьмам и пересыльным пунктам – без конца и без толку.

– Сколько у нас времени, выходит? – спросил Зыков.

– До шести – часа два, от силы три. И машина может прийти раньше, если пост уже подняли по тревоге.

– И что делаем?

– Надо вызволить его, – сухо ответил я. – И чем быстрее мы соберёмся, тем лучше.

Зыков посмотрел на меня. Потом на Дашу, стоявшую за его спиной. Потом на горизонт, где небо уже начинало светлеть.

– Стас… может, мы сами, а? Ты еле стоишь!

– Стою же? Стою. Не задавай больше таких вопросов…

В этот же момент ко мне подошла Даша. Посмотрела на меня исподлобья и спросила:

– У тебя жар⁈ Как ты себя…

– Чувствую себя просто прекрасно! Никакого жара…

Она приложила ладонь мне ко лбу и задержала её. По лицу я понял: жар был. Но потом Даша посмотрела на отметку мостового поста, на опись Славиных вещей – и сделала то, чего я от неё не ожидал.

– Жара нет, – соврала она. – Ты справишься, если захочешь…

Она только что обещала никуда меня не пустить. Теперь же поняла: если удержит меня здесь, Славу увезут. Времени на запреты больше не оставалось.

Зыков развернул карту на дне русла. Мы встали над ней на колени – я, Зыков, Тарасов, Гена. Антось стоял за спиной и слушал.

– Путь на северо‑восток открыт, – Зыков вёл пальцем по карте. – Через сухое русло, мимо Круглого озера, на болото. Выйти сейчас – через пару часов будем за Чёрной топью. Туда крупная колонна не полезет.

– А Слава? – спросил Тарасов.

– Слава на мостовом посту. На западе, в пяти километрах отсюда. Уйдём на северо‑восток – оставим его.

Тарасов открыл рот и промолчал. Он понимал. Все понимали. Безопасная дорога лежала на северо‑восток. Слава оставался на западе. Идти за ним значило повернуть навстречу машинам, которые уже разворачивались от К‑43 к большой дороге.

– Идём за ним, – сказал я. – И считаем, что седьмой пост уже поднят по тревоге: Рот успел приказать фельдфебелю проверить линию. Пароль могли сменить, пленных – отправить раньше. Если Алёха там, забираем обоих. Но пойдут не все. Группа захвата – малая. Остальные уходят с Зыковым на северо‑восток.

Зыков выпрямился:

– Нет. Я не уйду без тебя.

– Уйдёшь. Это приказ.

– Стас…

– Зыков! У тебя раненые, Кноль и немецкие бумаги. Ты уведёшь людей к Чёрной топи и будешь ждать меня там. Не вернусь к завтрашнему вечеру – уходи. Далеко. На восток, к своим.

– А Рот?

– Рота беру с собой. Он знает пост, расписание и порядок проверки. Даже если пароль уже сменили, у ворот его лицо даст нам несколько секунд.

Зыков стоял и смотрел на меня. Он ненавидел сам этот момент: командир отправляет его прочь, а сам поворачивает в другую сторону…