Я посмотрел на Краузе.

– Стой у Шварца. Начнёт дёргаться – бей. Тогда выйдешь отсюда живым, как я и обещал. Понял меня?

Тот быстро кивнул.

– Открой, – приказал я. – Скажи, что Шварцу плохо.

Краузе приоткрыл дверь и повторил мои слова. Коренастый охранник шагнул через порог, держа руку на кобуре. Первым он увидел Шварца, привязанного к креслу, затем – огонь на полу и меня.

Я перехватил его запястье, рванул на себя и ударил локтем в горло. Немец захрипел, пытаясь выдернуть пистолет. Я зажал ему рот и всадил нож под челюсть. Он обмяк у меня на руках, не успев крикнуть.

Высокий охранник за его спиной метнулся вбок, выхватывая пистолет из‑под гимнастёрки. Но в коридоре уже двигался Сидоров. «Шпала» не ожидал увидеть ещё одного человека в немецкой форме и замешкался на долю секунды. Гена ударил его рукоятью пистолета по запястью, затем – прямо в лицо. Хрустнула переносица. Охранник рухнул на спину. Сидоров опустился следом и ударил ножом под ухо.

– В кабинет, быстро. Тарасов где?

– У лестницы видел, – выдохнул Гена. – С Ротом. Сейчас поднимутся.

И он не соврал. Мы затащили обоих охранников в кабинет, закрыли дверь, и я начал связывать радиста, когда раздался короткий стук.

– Кто? – спросил я по‑русски.

Ответ и не понадобился. В помещение вошёл Миша, поддерживая Рота под здоровый локоть. Связанные руки немца скрывал наброшенный плащ. На рукаве и воротнике Тарасова темнела кровь.

Он втолкнул Рота в кабинет, закрыл дверь и наконец отдышался:

– Твою мать… эти приключения… ой.

– Справился же? – уточнил я.

– Как и ты. Проверяющий вернулся и полез под плащ. Пришлось убрать. Дежурный вышел на вскрик – тоже. Рот показал заднюю лестницу, так и поднялись. Остальные пока ничего не поняли.

После был момент истины. Рот смотрел на Шварца, Шварц – на него, и, казалось, между ними пролетела искра.

– Герр Шварц, – кивнул Рот. – Рад лично познакомиться с вами.

– Рот?

– Всё верно.

– Всё, ротики закройте, голубки, – оборвал я их диалог. – Ген, разберись с телефоном, глянь, нужно ли его резать и…

– А это кто? – Гена, кажется, не слышал меня. Он указал рукой на связиста, которого я связал. Видимо, до этого он просто не обратил на него внимания.

– Немецкая глотка, которая нужна для радиоприказов, – ответил я. – Живой, короче.

– И этот? – Тарасов кивнул на Шварца. – Тоже? Не слишком ли много пленных? Нам бы этих…

Ему было не суждено договорить. Потому что в этот момент всё изменилось. Краузе стоял в углу и плакал, не иначе. Рот пялился на своего «коллегу», Шварц – на него, но во дворе происходило нечто иное.

Сначала до меня донёсся рёв двигателя. И он, сволочь, приближался. После… голоса.

Я рванул к окну и выглянул наружу, насколько это вообще было возможно. Во двор въезжал новый грузовик. Он начал поворачивать к северной стене – туда, где стоял наш «Опель».

Самой машины отсюда видно не было, но я и так понял самое главное:

– Миша, где проверяющий?

– Чё?

– ТЕЛО ГДЕ⁈

Я обернулся, посмотрел на ничего не понимающего Тарасова, затем на Рота. И именно последний ответил:

– Проверяющий – в кузове. Дежурный – в дежурке.

– Оба мертвы?

– Оба.

«Сейчас водитель нового грузовика заглянет в дежурку. А кто‑нибудь из солдат откинет тент и найдёт тело своего.»…

Мне не нужно было ничего парням говорить, они и сами всё поняли. Сидоров, увидев мой кивок, тут же ринулся к бумагам, которые я не сжёг. За полминуты, не больше, сунул в вещмешок серую папку с чёрной полосой и журнал Шварца. Он торопился, и по его лицу было видно – понимал, что сейчас будет.

На адреналине, казалось, был не только я, но и Миша с Геной. Тарасов ухмылялся и сжимал кулаки. А вот с немцами было сложнее.

Шварц сидел в кресле, привязанный за руки к подлокотникам, и смотрел на меня с открытой ненавистью. Я только что похерил всю его работу! И сделал это очень… сильно. Он пытался распрямиться, потянуть плечи, но шторный шнур держал крепко. Шварц следил за руками Сидорова, и глаза его бегали от папки к журналу. Он запоминал, что уносят. Я видел это по тому, как дёргался его взгляд… но неужели он думал, что останется в живых? Неужели думал, что ему это как‑то поможет?

Хотя… в живых… да, пожалуй, его следовало оставить.

– Миш, – я кивнул на дверь. – Ты когда поднимался, что было внизу?

– Да ничего особенного. Проверяющего в кузове оставил, дежурного – в дежурке. Остальные пока ничего не поняли, но кабинеты я не проверял, когда к вам поднимался…

– Как думаешь, откуда подмога?

– Да откуда мне знать…

– А проверяющего в кузове хоть прикрыл?

– Кровищи много, – буркнул Рот, но тут же закрыл свой хавальник после взгляда Тарасова.

Со двора донёсся окрик. Потом второй – резче и громче. Кто‑то из прибывших уже подошёл к нашему «Опелю».

Миша резко рванул из кабинета.

Зачем? Ну… было понятно, зачем… я не стал его останавливать, понимал, что сейчас он будет выигрывать нам время. Через минуту стоящий у окна Краузе доложил:

– Люди из грузовика у вашего «Опеля». Один поднял тент…

Со двора донёсся новый крик. Двое солдат бросились к бронемашине, стоявшей под каштаном. Хлопнули люки, двигатель кашлянул и взревел.

– Броневик заводят, – сказал Краузе, не оборачиваясь. – Разворачивают башню.

В ту же секунду послышался выстрел. Я подбежал к окну, выглянул и чуть‑чуть… охренел. Бронемашина, ещё недавно мёртвая, уже ожила. Башня медленно ползла, ствол поднимался, и дуло смотрело прямо на окна второго этажа. Чуть ниже, у капота броневика, лежал часовой. Тарасов достал его первым выстрелом, когда тот потянулся к карабину.

– Нужно уходить, – сказал я. – Но… не так, как Миша.

Краузе кивнул мне, мол, пойдём покажу. Я оставил Гену с пленниками и вскоре увидел в соседнем помещении балконную дверь. Она вела на узкий балкон, опоясывавший второй этаж со стороны двора. Перила были чугунные, кованые, ещё довоенные. Так что держались крепко. С балкона спускалась деревянная лестница в узкий проход между комендатурой и соседним зданием… которое, кажется, было бывшим жилым домом.

– Там – южные дворы, – сказал Краузе. – Если пройти проходом до конца, выйдешь к булочной.

– Откуда знаешь?

– Я три месяца сдавал доклады в этом здании, – он поморщился, переступив на раненую ногу. – Каждое утро.

Мы вернулись в кабинет Шварца. Сидоров срезал шторный шнур, которым его руки были притянуты к подлокотникам, и стянул запястья за спиной. Потом перехватил щиколотки верёвкой. Я заткнул Шварцу рот полосой ткани и завязал её на затылке.

Роту развязали: с перебитой кистью и связанными запястьями он на внешней лестнице не удержался бы. Левая рука, перебинтованная, осталась на перевязи.

Когда закончили, Шварц сидел на полу и смотрел на меня снизу вверх. Глаза его были спокойны.

Этот ублюдок явно уже просчитал несколько вариантов и выбрал тот, который его устраивал. Это мне не нравилось. Связанный враг с таким лицом – это бомба с часовым механизмом… знал он что‑то, сука такая…

– Стас, – Сидоров тронул меня за локоть. – Тарасов чё там вообще делает?

Через секунду послышались две короткие очереди. Потом третья – длиннее, с оттяжкой. И кто именно стрелял – неизвестно.

– Даёт нам время, – ответил я, выглядывая в окно. – Палит по колесу и смотровой щели.

– Зачем по щели‑то? – удивился Сидоров.

«Боже, что за глупые вопросы?»

– Обзор глушит. Всё, погнали! Нехрен здесь больше стоять!

Мы вывели Шварца на балкон. Впереди шёл Краузе. За ним Сидоров, с вещмешком на плече, вёл связанного Келлера. Рот шёл следом, всё время у меня на виду, ну а Шварца я тащил за воротник – шёл он плохо, ноги были связаны в щиколотках, и каждый шаг превращался в короткий прыжок. Снизу, из двора, башня броневика дёрнулась, и я заорал что есть мочи: