Пока все ели, я сидел у небольшого костра и разглядывал карту, которую достал из планшета.

В общем, у меня была обычная схема местности. На карте были обозначены дороги, мосты, линии связи и крупные населённые пункты. Но кое-что всё же было отмечено и по части войск: на востоке, за Неманом, были синие стрелки и прямоугольники — условные знаки передвижений.

И если судить по всем этим обозначениям, то на востоке явно творился кошмар. Вся территория за Неманом была изрисованная синими стрелами, прямоугольниками и крестами. Выход на восток означал прямое столкновение с армией.

Посмотрел на юго-запад, и там, было пусто. Ни одной отметки! Только контур болот, Гродно и мелкие хутора. Ни дорог, ни мостов, ни засад… как будто немцам там нечего было делать.

Хотя… и в правду, на кой-чёрт им топи?

В общем, на восток идти нельзя. Но вот, если нам идти к партизанам, на юг, то… как? Местность мы не знаем, на карте — ничего нет. Тупо — слепая зона…

— Что там? — тихо спросила Даша, заглядывая мне через плечо.

— Восток перекрыт, — я ткнул пальцем в синие прямоугольники. — Там немцев до… очень много. А вот тут… — я провёл пальцем по белому пятну. — Тут ничего. Ни наших, ни чужих. Просто болота.

— И куда пойдём? — подал голос Сидоров.

— В эту самую слепую зону, — ответил я и начал складывать карту. — Здесь мы оставаться не можем… В идеале — выйти на тропы, о которых знают только местные. Тогда выберемся из этого болота…

И ведь и вправду, выберемся! У нас же есть местная!

Я поднял голову и посмотрел на Ганну. Она всё это время сидела чуть в стороне и молча наблюдала за нами.

В груди ёкнуло. Да, она местная. Знает эти места. Но… насколько хорошо? И главное — готова ли она вести? Готова ли взять на себя эту ношу?

Я мотнул головой, отгоняя лишние сомнения, и шагнул к ней. Присел на корточки напротив, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Ганна, ты ведь правда знаешь эти тропы? Такие, где можно пройти незаметно? Не просто «где-то там», а точно?

Она подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — не страх, а скорее усталость. Но потом она кивнула.

— Знаю, — ответила она так же тихо. — Есть одна тропа. Старая, почти заросшая. Ею редко пользуются — слишком узкая, местами топь. Но если идти осторожно… можно пройти.

Внутри что-то дрогнуло — облегчение смешалось с напряжением. Путь есть.

— Покажешь? — я не отводил взгляда.

Ганна помедлила, затем снова кивнула.

— Покажу.

— Хорошо, — я выпрямился и обернулся к остальным. В голосе зазвучала сталь, которую раньше сдерживал. — Слушайте сюда. Ганна знает тропу. Мы идём по ней. Тихо, осторожно, друг за другом. Никаких разговоров, никаких лишних движений. Петька, ты замыкающий. Сидоров, идёшь с фланга. Петя, помогай Даше — если она споткнётся, подхватывай.

Все закивали, кто-то шумно выдохнул. Даже Сидоров не стал спорить — видно, понял: сейчас не время для возражений.

— Выдвигаемся через десять минут, — закончил я. — Проверяем снаряжение, пьём воду, отдыхаем. Ганна, подойди — покажешь на карте, куда именно идём.

Она поднялась и шагнула ко мне. Остальные зашевелились — кто-то потянулся за флягой.

Я снова развернул карту. Теперь всё зависело от неё. И от меня — чтобы не дать страху и сомнениям сломать наш шанс.

— Хорошо, — прошептала она. — Я попробую.

Спустя час сушки, когда я собирался приказать: «сворачиваемся», где-то далеко загудел воздух. И это были не самолеты… ещё через некоторое время, послышался грохот, да такой, что вода начала дрожать.

— Артиллерия, — выдохнул Сидоров, поворачивая голову на восток.

А потом в небе завыло… это был звук падающей бомбы. Или снаряда.

Где-то там, далеко за топями, загрохотало! Земля дрогнула, с ближайших кустов осыпались листья. Петька невольно присел, Даша схватилась за рукав Ганны.

— Ложись! — рявкнул я, хватая Ганну за плечо и дёргая вниз.

Мы упали в мох, прижались к земле. Над головой снова завыло — ближе, чем в прошлый раз.

Бах!

Взрыв грохнул метрах в двухстах. В воздух взметнулись комья грязи, ветки, фонтан воды из болота. Нас обдало волной сырого ветра.

— Они бьют по квадрату, — прохрипел Сидоров, приподнимая голову. — Пристреливаются! Но явно не по нам…

— Все к тому бугру! — я махнул рукой в сторону невысокой насыпи, поросшей ивняком. — Перебежками, по одному! Даша, Петька — первыми!

Они рванули вперёд. Ганна замешкалась, оглядываясь на меня.

— Беги! — крикнул я.

Очередной вой в небе. Я стиснул зубы, отсчитывая секунды.

«Три… два… один…»

Бах!

На этот раз ближе. Слишком близко.

Ганна шла впереди группы, перешагивая с кочки на кочку, периодически оборачиваясь на нас. Иногда девушка останавливалась, проводила ладонью по стволу упавшего дерева, вглядывалась в редкие кусты вереска и молча меняла направление.

Артиллерийский гул, который мы слышали на привале, стал нашим ориентиром. Он доносился с востока. Я, да и Гена, понимали: там… умирали тысячи людей. И как бы дико это ни звучало, но именно туда нам и нужно было. Разумеется, не в саму мясорубку, а на её окраины.

Зачем? А тут всё просто. В этом хаосе всегда можно было найти патроны, еду, медикаменты — то, без чего наше дальнейшее выживание было бы ещё тяжелее.

Я покосился на Дашу. Она брела следом за Ганной, уставившись в землю, и машинально поправляла лямку санитарной сумки. Рядом с ней шёл Петька, прижимая к груди мешок с Мурзиком. Мальчик то и дело озирался, вздрагивая от каждого резкого звука.

Гена замыкал строй. Он периодически проверял автомат, хоть тот и был пуст. Видимо, тоже, как и я, понимал реальность.

«Без патронов мы — мишени, — подумал я. — Без еды — трупы. Без медикаментов — ходячие мертвецы».

А гул с востока всё нарастал.

Часа через два болото начало меняться. Кочки стали твёрже, вода мельче, а в воздухе появился новый запах. Тошнотворный, сладковатый запах гари. Он пробивался сквозь болотную вонь и с каждым шагом чувствовался всё сильнее и сильнее. Пахло горелой резиной, окалиной и… мясом. Таким запахом не пахнет ни один костёр. Это запах горящей человеческой плоти, и его ни с чем не спутаешь, если хоть раз почувствовал.

Ганна остановилась, подняв руку.

— Дальше сухо, — тихо сказала она. — Выходим на тракт.

Я кивнул и скомандовал:

— Всем стоять. Слушаем.

Тишина. Артиллерия гремела где-то далеко на востоке, а здесь, впереди, за стеной кустов, было подозрительно тихо. Ни птиц, ни стрёкота насекомых. Только лёгкий ветер шевелил листву.

— Так, двигаемся медленно, — приказал я. — Ганна, веди, но, как только я подниму руку, падай! Ясно?

Мы продрались сквозь заросли ольшаника и замерли на краю неглубокого кювета, отделявшего болото от разбитой дороги.

То, что мы увидели, было классической картиной разгрома. Прямо на тракте, съехав в кювет, стояли три сгоревшие полуторки. Кузова были изрешечены пулями — крупные рваные дыры, видимо, от крупнокалиберного пулемёта. Стёкол не было, внутри…

Обгоревшие трупы.

Рядом с машинами, у обочины, лежали две мёртвые лошади. Видимо, из обоза, который шёл следом или пытался обойти затор. Их туши вздулись, из-под сбруи торчали рёбра, а запах… тот самый сладковатый смрад бил в нос, вызывая спазмы в горле.

«Твою же мать, — я невольно зажал нос, только вот это не спасло. — Как же…»

Но это было ещё не всё. Вокруг этой местности зияли глубокие воронки от авиабомб. Края их уже осыпались, на дне стояла мутная жижа, а на выброшенной земле валялись обрывки брезента, стреляные гильзы и куски какого-то снаряжения.

Здесь был бой…

И тут началось. Даша прижала руку ко рту, издав сдавленный всхлип. Мне пришлось сделать шаг к ней, положить руку на плечо и прошептать:

— Молю, только не кричи. Выдохни! Это война, и так будет часто!

Девушке это не особо помогло, но она удержалась. Повернулся к Петьке, а тот вжался в спину Ганны, которая смотрела на эту картину без каких-либо эмоций. Что там было с Геной — я не знал. Уже не оборачивался, думал, что и как сделать.