– Это не Новики, – выдохнул Архип мне в ухо. – Это Красное. Новики отсюда левее, за оврагом.

Красное. Броневик. И наши, которые говорят не по‑нашему.

Балабол не соврал хотя бы в одном.

Я опустил бинокль. За спиной лежали измождённые, больные люди. Тяжёлых у меня больше не было – были те, кто ещё шёл сам, и Рыжий, который шёл на одной злости и гноящемся боку. Патронов к нашим винтовкам кот наплакал.

– Что там? – одними губами спросил Зыков.

– Немцы, – ответил я. – Уходим назад, в кустарник. Гена – след путать здесь же, сразу. Архип, ты…

Я не договорил.

Потому что часовой у забора вдруг выпрямился и шагнул в сторону, пропуская человека в гражданском.

Тот вышел из‑за сарая неторопливо, по‑хозяйски. Остановился, огляделся по сторонам и поднял руку.

Он показывал не на дорогу, а на лес. На тот самый спуск, по которому мы должны были выйти к оврагу.

Нас там ждали. Ждали, наверное, ещё со вчерашнего дня. Черт, у них же был второй проводник…

И тут сзади, совсем близко, в лесу, откуда мы только что спустились, зашлась лаем овчарка. И следом отозвалась вторая.

– Вот чёрт!..

Лай овчарки бил по нервам, как тупая пила. Этот «голос» я узнал бы из тысячи – и знал, чем он кончается. Нюх у них такой, что дурно делается. А эти псы уже взяли наш след.

Впереди – Красное с броневиком и ряжеными. Сзади – собаки. Слева и справа – открытая низина.

– В воду, – просипел я. – По дну низины, где мокро. По сухому берегу не идти, там след остаётся. Костя – Рыжего и хромого первыми. Гена – след здесь путаешь и уходишь последним. Архип, вправо, слушать.

Люди пошли. Молча, без вопросов – за эти сутки они разучились спрашивать.

И вот тогда, когда они уже пошли, я услышал стук.

Три удара по сухому пню. Пауза. Два.

Следом – тихий, едва различимый свист.

Я замер. Этот код завёл Зыков ещё на заимке, гонял по нему Петьку с Чуком до одури, и знали его человек десять на всём белом свете.

– Наши, – сказал я. – Или тот, кто их взял.

– Отзыв, – Зыков уже полз к краю кустарника. – Если наши – ответят.

Он стукнул сам: два и один.

Ответили сразу. Правильно ответили.

Со стороны оврага, из зарослей, которые я считал непроходимыми, поднялись две фигуры. Первой шла женщина. Лицо тёмное от грязи, платок низко надвинут на лоб, в руках – ни оружия, ни узла. За ней – парнишка, тощий, босой, с обветренными ногами, покрытыми царапинами и засохшей кровью.

– Ганна, – выдохнул Зыков. – И Чук.

Ганна… Чук…

Я всё равно не двинулся, пока не разглядел лица. Правило есть правило, я его сам орал на весь лес, и первым же нарушить его было бы очень по‑человечески и очень глупо.

Разглядел. Она. Он.

Только тогда махнул рукой группе, и люди, оставляя на мху комья грязи, поползли вниз, в овраг.

Чук не издал ни звука. Просто показал рукой на чёрную жижу, провёл ладонью параллельно земле – мол, идём низко, не поднимаемся, – и двинулся впереди.

Он вёл не по руслу, а поперёк – по чему‑то, чего под водой видно не было, но что держало ногу.

Гать. Старая, притопленная, шириной в две доски.

– Строго за мной, – только и сказал он. – Шаг вправо – и провалитесь по горло.

Вода была тёплая, как парное молоко. А меня трясло так, будто я стоял по пояс в проруби. Я знал, что это значит, но позволить себе слабину не мог.

Каждый шаг отдавался в груди, и я давил в себе кашель, зажимая рот мокрым рукавом. Мошкара лезла в глаза и уши, и отогнать её было нечем – руками держались за плечи друг друга, за ремни, за что угодно, лишь бы не сесть в жижу.

Позади, на опушке, зашлись лаем собаки. Вышли ровно на то место, где мы лежали. И встали.

Они честно дошли до кромки и честно потеряли единственное, что у них было, – след. Вода и торф не держат запах: у болотного газа своя вонь, и она перебивает всё, включая шестнадцать немытых мужиков.

– Теперь пустят по берегу в обе стороны, – сказал Чук, не оборачиваясь. – Искать, где вылезли.

– Пусть ищут, – выдохнул я. – Мы вылезем за полверсты отсюда, на торфу.

Немецкие голоса за спиной покричали, посвистели и стали тише.

Этой ниткой мы шли почти полчаса. Когда болото начало уступать место твёрдой земле, Чук свернул в густой орешник. Мы выбрались на небольшой пустырь, заросший крапивой, и остановились у покосившегося забора. За ним виднелся старый хутор. Две почерневшие от времени хаты, сарай с провалившейся крышей и заросший бурьяном двор.

– Это не Новики, – сказала Ганна, поймав мой взгляд. – Новики за леском, версты полторы. А сюда чужие не ходят.

Место, куда приводят тех, кого нельзя вести в деревню. Понятно.

Мы ввалились во двор, и… я не знаю, силы закончились у всех именно на этом моменте. Люди падали на землю, не в силах сделать ни шагу больше. Кто‑то просто лежал лицом в траве, не реагируя на комаров, кто‑то хотя бы уселся. А вот я привалился к шершавым доскам забора, сполз по ним на корточки и опустил голову. Дыхание… да что моё дыхание? Оно сбилось, в груди свистело и булькало. Если считать, сколько мне осталось дней, хватило бы пальцев одной руки. И то не всех.

И тут дверь ближней хаты скрипнула. Я поднял голову в тот момент, когда на порог вышла девушка. На ней была застиранная гимнастёрка, перетянутая брезентовым ремнём, и юбка из грубой шерсти. Волосы убраны под косынку. В руках – санитарная сумка с красным крестом, выцветшим от стирок.

Она спустилась со ступеней, быстро окинула взглядом нашу оборванную, грязную колонну. Я смотрел на неё, пытаясь пробиться сквозь муть в собственной голове.

– Кто не идёт – в правую хату, – голос был знаком. – Кто идёт – на сеновал, там сухо. Оружие сложить в погреб, отдельно от людей. Окровавленное снять и закопать.

Она подошла ко мне, и я, наконец, узнал её.

– Даша? – прохрипел я.

– Лежи, Стас, – она опустилась рядом на корточки. – Я думала, вы не дойдёте…

– Как же я…

Даша не дала мне договорить. Она встала и начала сортировку, оборвав меня:

– Ганна, к ночи разведёшь их по деревне, через задний двор. Чук, показывай тропу. Малыми группами, по двое.

Ганна кивнула и начала поднимать бойцов. Оружие собирали в старую бочку и прятали в погреб под кухней. Окровавленные бинты, рваные телогрейки, измазанные грязью и кровью, стаскивали прямо во дворе и бросали в небольшую тележку. Куда это должны были деть, я понятия не имел, но и не спрашивал.

– Вера? – выдавил я ей в спину.

– Живая, – не оборачиваясь, ответила Даша. – И мальчишка живой, орёт как оглашенный. В Новиках они, у Зинаиды. И Янка при них.

Вот и всё, что мне надо было знать.

Глядя на происходящее, я не заметил, как ко мне подошёл пацан. Петька… Он пытался держаться по‑солдатски, как это делал и раньше. Вытянулся, открыл рот, чтобы доложить обстановку, – и осёкся. Его взгляд упал на мою руку.

Я проследил за ним и только теперь заметил, как меня трясёт. Тем более что рука была в тёмном – в том, что я откашливал последние сутки.

И тут, подняв голову обратно к пацану, я увидел кота, которого тот прятал в своей телогрейке. Рыжая морда высунулась наружу, облизнулась и уставилась на меня огромными зелёными глазами.

– Мурзик, – прохрипел я.

Кот мяукнул, будто бы узнал меня.

– Так точно, товарищ командир, – Петя судорожно кивнул. – Мы его… чуть не потеряли, но я нашёл! Кормлю, чем могу!

Я закрыл глаза и задумался о своём. О Зоське, о младшей сестре этого тела. Я помнил, как она плакала, когда я не полез вслед за ними на поезд. Вспомнил, как на меня смотрел дедушка. Вспомнил своё обещание… я говорил ей, что прослежу за Мурзиком, что мы вернёмся к ним вместе с котом… а потом всё пошло по одному месту.

И вот он – живой. На руках у этого пацана, который прятал его под одеждой и делил с ним последние крошки.