– Этот мой, – просипел я, убрав пистолет и достав нож.

– Господин лейтенант… – только и успел прокричать немец, подбегая ко мне, когда я всадил нож ему под челюсть.

Только вот после этого «жеста» ноги отказались меня держать. Всё, крышка.

Колени сами собой согнулись, и я рухнул на мостовую, чувствуя горячую брусчатку. Жар стал просто нереалистичным. Было ощущение, что внутри меня поселилась какая‑то маленькая дрянь, и эта дрянь только что пробралась из глотки куда‑то в голову. Мало того, эта маленькая дрянь начала бить ногами в черепушку, чтобы выбраться наружу.

– Командир… – Зыков подскочил ко мне и помог подняться. – Ты чего это… нам бы…

– Парни, всё, мне конец, – прохрипел я, понимая, что ноги не держат. – В моей голове маленькая…

Как только я хотел сказать слово «дрянь», вокруг засуетились люди. Я замолк, оборвав себя на полуслове и попытался сфокусироваться на происходящем.

«Да какой тут… всё? – я смотрел на людей вокруг. – Мне бы своих спасти… прямо сейчас!»

Из переулков, из подвалов, из‑за заборов начали выходить люди. Те самые, в гражданке, что минуту назад косили немцев. И для нас они были страшнее немцев.

Люди Тарасова приближались к нашему «Кюбельвагену» полукругом, держа нас на прицеле, но никто не стрелял, что было страннее всего. Неужели кто‑то из командования заметил, что мы стреляли по немцам?

Повезло, что кто‑то наверху разглядел. Больше рассчитывать было не на что.

Только вот была и другая сторона монеты. Был шанс, что нас хотели взять живьём, чтобы пытать и допрашивать. Но даже в этом случае у нас есть возможность выговориться и убедить их, что мы тоже русские.

Зыков и Сидоров напряглись. Они стояли у машины, опустив оружие, но не поднимая рук. Архип вообще потянул руку за спину, к пистолету.

Один из бойцов вышел вперёд. Молодой парень, лет двадцати. Самый чумазый из всех. Лицо было покрыто грязью и сажей, но на левой щеке белел старый шрам, а правый глаз застилало бельмо, делая его взгляд пугающим и неестественным. На его голове сидела немецкая каска, явно снятая с убитого, а в руках он держал трофейный МР‑40.

Он злобно сплюнул на мостовую, растёр сапогом слюну и заорал на всю площадь, не оборачиваясь, обращаясь к кому‑то за спиной:

– Товарищ капитан! Да какого хрена⁈ Давай шлёпнем этих гадов прямо в ихней колымаге! По мордам же видно, что немцы! Чего их жалеть⁈

Он нервно передёрнул плечами и направил ствол прямо в мою грудь:

– Что, морда ты сраная? Страшно, когда в тебя целятся? Вот и моей маме…

Парень дрожал от адреналина и ненависти. В его глазах я был фашистом. Тем самым, который, ну, судя по его словам, убил его маму. И он, разумеется, хотел крови.

Зыков и Сидоров начали медленно поднимать своё оружие.

– Зыков, Сидоров, – прохрипел я достаточно громко. – Опустите оружие.

Русская речь заставила парня замереть. Точнее, он удивился. Глаза у него округлились, выражение лица сменилось… а я смотрел в его единственный здоровый глаз. Понимая, что так продолжаться не может, я заставил себя отлепиться от капота и, медленно, не делая резких движений, поднял правую руку. Я сбросил на брусчатку «Вальтер», показывая, что я не угроза.

Собрал в кулак остатки сил, чтобы голос не дрогнул, и сказал одно слово:

– Свои.

Мои слова, казалось, остановили само время. Не знаю, как это ещё объяснить… но, в общем, все замерли и смотрели на меня с неприкрытым удивлением. Тот самый боец в немецкой каске замер. Его пальцы на рукояти МР‑40 побелели. И сомнений на счёт его намерений у меня попросту не было.

Я для него – фашист. Тот самый ублюдок во вражеской форме, который сжигал деревни, убивал мирных, и устраивал ад на его земле. И всё указывало на то, что я не по ту сторону баррикады. Форма… машина, офицерские погоны и солдаты за моей спиной.

Видел, как менялось его лицо. Понимал, что он сомневается в своих мыслях. Потому что я говорил на русском. Но, видимо, в какой‑то момент он смог объяснить всё самому себе. Мол, какой немецкий разведчик не знает русской речи? Верно?

Я медленно поднял руки, демонстрируя пустые ладони. В голове была только одна мысль: если он сейчас сорвётся, и выстрелит, помрут все. Не только я, но и Архип, Гена, Зыков.

Так же, я понимал, что мои люди не будут стоять и смотреть, как меня убивают. Как только я лягу, они заберут за собой как можно больше противника. Хотя… почему противника? Они тоже наши!

«Нет, нельзя, чтобы мы друг друга перестреляли!»

– Мы свои, – повторил я ещё раз, но уже не так хрипло. – Мы слышали, что немцы готовили расправу над мирными жителями. Слышали, что они собирались закрывать сектор. Мы сняли их пулемётчика, снесли шестерых солдат. Помогли вам.

Только вот боец не опускал ствол. Он смотрел то на меня, то на Зыкова и остальных и явно не верил в услышанное. Через мгновение он сплюнул на землю и прорычал сквозь зубы:

– Врёшь, тварь фрицевская! По форме же вас видно, суки! – заорал он, брызгая слюной. – Давай шлёпнем их, товарищ капитан? Прямо в ихней колымаге! Чего ждать⁈ Они всех нас перебьют! Я вижу эту тварь, я чую!

В этот момент из‑за спин бойцов вышел тот самый капитан, к которому обращался «боец». Он был мужчиной средних лет, в изодранной гимнастёрке, с лицом, заросшим щетиной с проседью.

Капитан подошёл к нам поближе. Замер, и уставился на меня, но без какой‑то ненависти на лице. Просто рассматривал и сопоставлял факты в голове. Затем перевёл взгляд на пробитый пулями «Кюбельваген», на немецкие погоны на моих плечах, на Зыкова, который стоял, вцепившись в рукоять ложи Маузера.

– Откуда форма? – наконец заговорил капитан. – Нашивки серьёзные.

– Снял с убитого офицера после боя, – сухо ответил я. – Спасали деревни. Этот, – я похлопал себя по плечам. – Был командующим штурмовой группы. Мы перебили роту связистов и несколько групп зачистки.

– Твои документы? – он вновь смотрел только на меня.

– Документы утеряны в болотах в боях и при переправе.

– Да врёт он всё! – взбеленился «каска». – Врёт он, Тарасов, слышишь⁈

«Я бы не был так уверен, – зло подумал про себя. – Мальчишку тоже можно понять, но ещё одно слово, и…»

– Зачем вы здесь? Если вы были в болоте, где безопасно, – продолжил Тарасов. – Для какой цели вы в Гродно?

– Мы сами отсюда, – прохрипел я. – В самом начале, когда немцы начали бомбить город, ушли на мост, который разбомбили, и чтобы спастись, ушли по болотам. А немцы, как оказалось, зачищали всё по границе.

– Я не услышал ответа на свой вопрос, – уже более грубо сообщил Тарасов. – Зачем вы здесь?

– Приехали за лекарствами, – спокойно ответил я.

– Приехали за лекарствами, – повторил Тарасов, усмехнувшись. – В немецком кителе, на немецкой машине. И стреляли по немцам, чтобы мы на вас сразу не напали? Или это хитрый спектакль для отвода глаз? Заслали вас, чтобы вывести нас на чистую воду, а потом привести сюда карателей?

– Какой спектакль, капитан? – я еле держался на ногах. – Если бы мы хотели вас убить, мы бы не стали дожидаться, пока вы возьмёте нас в кольцо. Зыков бы перестрелял половину ваших людей, пока вы соображали, что к чему. А мы бы просто ушли на машине, пока вы таскали раненых.

Тут я соврал, машина уже никуда бы не поехала. Но надо было выкручиваться. Да и про Зыкова я не врал. Он может. Да и все мои люди могут. Повернулся к старшине, а тот… ну, по его позе было понятно, ещё секунда, и он начнёт стрелять. Я едва заметно покачал головой.

– Опусти оружие, старшина, – приказал я, не повышая голоса. – Бой погубит всех нас. И лишит единственного шанса выбраться отсюда.

Зыков медленно, вопреки своему инстинкту выживания, опустил ствол. Сидоров последовал его примеру, аккуратно положив оружие на капот «Кюбельвагена». Архип лишь отступил на шаг, убрал винтовку за спину и скрестил руки на груди.