– А когда? – Зыков прищурился. – Когда жрать станет нечего? Или когда они глотки нам резать начнут? Тогда будет поздно, командир.

– Тогда мы и решим, – ответил я. – Сейчас мы убираем их от нас. Ставим под охрану. Без права перемещения.

– Ты понимаешь, что это лишние люди на охране? – Зыков хмурился. – У нас и так каждый на счету. Кто их караулить будет? Я? Или Генка? А кто тогда будет держать оборону? Пускай здесь сидят! На виду у всех – и проблем меньше!

– Я буду караулить, – вдруг подал голос Петька.

Зыков хотел возразить, но я поднял руку.

– Нет. Держать их на виду – не будем. И пацана с винтовкой к ним приставлять – тоже.

– Тогда кого ты поставишь? – Зыков не унимался.

– Пленных поставим охранять друг друга, – сказал Сидоров, до этого слушавший молча. Все посмотрели на него. – А что? Связисту – винтовку, он будет караулить очкарика. А очкарику – тоже винтовку, пусть караулит связиста. Они друг друга боятся больше, чем нас. Слабый пленник не сбежит, потому что сильный его сдаст. А сильный не сбежит, потому что слабый его заложит.

– Это безумие, – Даша покачала головой. – Дать им оружие?

– Не заряженное, – уточнил Сидоров. – Пусть думают, что заряженное. А патроны – у нас.

– Хитро, – усмехнулся Фрол. – По‑сибирски хитро, но не пойдёт. Мы не в детском саду, служивый. Ты пойми, немцы – они дисциплинированные. Этот рыжий быстро поймёт, что винтовка пустая.

– Идея забавная, конечно, но глупая, да, – кивнул я. – Фрол. Ты говорил, что у тебя есть яма‑холодильник в лесу. Глубокая? Далеко?

Последний вопрос я задал, широко раскрыв глаза. И при этом приложив палец к губам, чтобы Фрол понял: на второй вопрос нужен ответ не правдивый. Тот, благо, понял меня.

– Глубокая, – кивнул тот. – Метра три, не меньше. И очень далеко!

– Вот туда. Раненого – в избу, под присмотр Даши. А Шрайбера и связиста – в яму. По очереди поднимаем: один работает, другой сидит. И всегда поодиночке. Никогда вместе.

– В яму… – Зыков покачал головой. – А толку? Те же руки на охрану и уйдут.

– Нет, старшина. Яма караулит сама. Из трёх метров без верёвки не вылезешь, хоть неделю прыгай. Один человек, два раза в день, на подъём и спуск – вот и вся охрана. А главное… – я обвёл всех взглядом. – Пока они сидят посреди лагеря, они считают нас по головам. Видят, кто ранен, кто болен, где посты, сколько у нас стволов. Слышат каждое наше слово. Особенно хреново, если хоть один из них понимает по‑русски.

– Думаешь, понимают? – прищурился Зыков.

– Не знаю, – честно сказал я. – Но проверю. А пока исходим из худшего.

– Работает? – переспросил Петька. – А что они могут делать?

– То, что не делают наши, потому что наши нужны на другом. Колоть дрова, таскать воду, чистить картошку, если найдём. Еду и воду даём по минимуму. Не сдохнут с голоду, но и сытыми не будут.

– Это пытка, – тихо сказала Даша.

– Это – выживание, – ответил я. – Наше выживание. Если ты хочешь кормить их из своей пайки и ухаживать за ними, как за родными, – пожалуйста. Но пайка от этого больше не станет.

Даша отвернулась, сжав губы. Я видел, что она хотела сказать что‑то ещё, но сдержалась. Утренняя «холодная сволочь» так и стояла между нами.

– Ещё одно, – я подозвал всех ближе и заговорил тише. – С этого момента, как будем водить их, – завязываем глаза! Выводить только ночью, по одному маршруту. Менять маршрут каждые два дня. Они не должны знать, где находятся и как далеко до нас.

– А если попытаются бежать? – спросил Фрол.

– Тогда стрелять на поражение, – ответил я спокойно. – Без предупреждений.

– А мальчишка? – Даша снова повернулась ко мне.

– Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится – решим, что с ним делать. Если нет… – я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

– Вопросы? – спросил я.

Вопросов не было.

– Тогда по местам. Фрол – показывай яму. Зыков – организуй конвоирование. Сидоров – завяжи очкарику глаза. И… – я помедлил. – Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что‑нибудь – сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

– Гена, – окликнул я Сидорова. – Когда поведёшь очкарика в яму – пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по‑русски:

– Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер – слепой, с тряпкой на глазах – на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть‑чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша – на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что‑то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес – туда, куда увели Шрайбера, – и повторил про себя: «Проверю завтра»…

Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное – топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

– Спокойно, командир, – Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. – Свои! Я по делу.

– Что случилось? – прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что‑то покрепче. Спать хотелось зверски – и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец – единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.

– Да ничего хорошего, но и плохого пока нет, – Зыков присел на корточки рядом с топчаном, держа в руках котелок с чем‑то дымящимся. – На вот, бульон. Петька сварил из того, что Архип добыл. Пей. Тебе поправляться нужно, Стас, иначе ты тут реально окочуришься, и я останусь с этим балаганом на руках.

Я взял котелок… и это было очень сложно. И всё же, несмотря на дрожь в руках, я сделал пару глотков. И, к слову, мне стало чуточку легче.

– Спасибо, – сказал я, возвращая котелок. – Что там с периметром? С пленными?

– Пленные сидят на жопе ровно, – фыркнул Зыков. – Рыжего в яму определили.

– Определили?

– Шёл‑то он смирно, – усмехнулся старшина, – а у самого края упёрся, как бык перед бойней. Пришлось дать направление. Но, – он увидел выражение моего лица, – не переломался. Жив‑здоров, сволочь.

– Остальные?

– Очкарик воду таскает да хворост, под конвоем Гены. Топор я ему в руки давать не стал – перебьётся. Раненый… – Зыков кивнул на угол, откуда доносилось сиплое дыхание. – Сам слышишь. Даша говорит, жар спал, но вряд ли выживет.