Обходчик мелькал совсем не там, где ему полагалось быть.

Немцы суетились, и суетились не по нашему поводу: иначе тут были бы не фонари, а собаки. Просто где‑то в их бумагах сдвинулся эшелон, и вся станция дёргалась под этот сдвиг, как дёргается больной зуб.

Нам от этого легче не становилось ни на грамм.

Я сел обратно и сжевал щепоть коры. Горько – значит, пока не кашляю.

Потом честно перебрал то, что сегодня держалось не на моих глазах.

Комнату немого своими глазами я не видел. Но белым пятном её не оставил. На земляном полу мы разобрали всё: дверь в освещённый коридор, заколоченное окно, нижнюю доску, угольную кучу и канаву за ней. Одного я не знал – подастся ли рассохшаяся доска именно тогда, когда понадобится.

Зато кочегар знал границу лучше меня. Доска не пошла с двух толчков – трубка молчит. Диспетчер вернулся до повторения номера, пути и времени – кочегар уходит. Пост повторил формулу – кочегар подтверждает и тоже уходит. После взрыва на второй звонок отвечает пустая комната.

Передать ему теперь я всё равно ничего не мог. И не надо было: новый приказ в последнюю минуту стоил хуже старого, понятого заранее. Если у них там что‑то сдвинется, кочегар отменит свою часть молчанием, а я узнаю об этом по тому, что ничего не произойдёт.

Груз я тоже не опознал. Ни жердей, ни лодок, ни собак своими глазами не видел.

В сарае я сам отдал эту часть старику: движение, вагоны, ведомость – его. Он выбирает состав, он считает его на подходе, он и даёт своему человеку знак. Значит, первое из пяти моих условий сегодня проверяю не я.

Увижу я его в одну‑единственную минуту – когда состав пойдёт мимо меня к стрелке. Платформы с жердями видно и ночью: жерди длинные, светлые, торчат за габарит и белеют. А собак слышно раньше, чем видно. Только к тому часу трубку уже снимут, и отменять будет нечего.

Останется одно: снять заряд, пока стрелку не вернули. Тогда состав просто постоит в тупике, утром его вытащат, а мы уйдём ни с чем – зато без чужой подписи на путях.

А ещё где‑то в двух сотнях шагов от немецких вех, в дальней землянке, лежали трое, и один из них держал гранату, обмотанную бечёвкой в два узла. И Петька сидел на сосне и держал верёвку. И кот сидел за придавленной жердью дверью.

Я подумал о них ровно столько, сколько мог себе позволить.

– Слушайте, – сказал я. – Что меняется – говорю один раз. Остальное как договорено.

Фрол перестал возиться с мешком. Архип у края ямы даже не повернулся – он и так слушал.

– Первое. Фрол идёт не после обходчика, а под шум подачи, по знаку Архипа. Знак – паровоз у стрелки. Второе. Хвост у предельного столбика смотрю я. Прочее по‑старому: заложил – ушёл, к трубе, десять минут, вдоль линии никто и никогда.

– А если груз не тот? – спросил Архип.

– Команду к тому часу уже дадут, и обратно её не возьмёшь. Тогда я снимаю заряд, пока стрелку не вернули. Вы уходите к трубе и ждёте те же десять минут.

– А если у перевода люди? – сказал Фрол. – Бабы эти, которых на разгрузку сгонят?

Я посчитал вслух, потому что промолчать тут было бы удобнее и подлее.

– От перевода до рампы триста шагов и два ряда вагонов. Железо туда не долетит. Значит, сегодня ночью я их не убью. А завтра они будут снимать эти вагоны с земли, на руках, и таскать по грязи вдвое дольше. И если немец решит, что стрелку тронули свои, возьмёт он тех, кто в ту ночь был на путях. Не меня.

Фрол молчал.

– Я всё равно иду, – сказал я. – И говорю это вслух, чтобы потом не рассказывать себе, будто не знал.

– А на самом переводе?

– На переводе будет дежурный, он там по службе, его считаем как часы. Окажется кто‑то ещё – рабочий, баба, обходчик не в свой час – отменяем всё. Без разговоров и без «ну ещё часок».

– Понял, – сказал Фрол.

Я поправил под телогрейкой «вальтер».

Сорок минут до подачи.

Впереди было четыреста шагов открытого места, один капсюль, семнадцать вагонов, которые могли не влезть, и телефонная трубка, которую должен был снять человек, не сказавший ни слова с двадцать второго июня.

– Пошли.

Архип поднялся первым и вытек из ямы в темноту, не сдвинув ни камешка.

Мы двинулись за ним – вдоль канавы, к зольному отвалу, потом низом, вдоль насыпи, туда, где под жестяными козырьками свет падал вниз, узкой полосой на щебень.

У самого перевода Архип встал и опустился на одно колено.

Я лёг рядом и посмотрел туда, куда смотрел он.

У стрелки стоял человек.

Один. С фонарём. В путейском ватнике и в кепке – не немец, не караул, ни погон, ни винтовки.

Он не работал. Не проверял тягу, не подбивал щебень, не шёл дальше. Он стоял и ждал, повернувшись лицом к горловине, откуда должен был прийти состав.

И стоял он ровно на том месте, где через двадцать минут полагалось лечь Фролу.

Человек у стрелки стоял и ждал.

Я лежал в бурьяне на низком бугре, локтями в холодной раскисшей глине, и разбирал его по частям – так, как разбирают чужой след: что делает, чего не делает, куда смотрит.

Ватник на нём был путейский, стёганый, с обмятыми плечами. Кепка. Из‑под штанин – голенища резиновых сапог. Фонарь висел на поясе, а не гулял в руке, и это уже кое‑что значило: человек, который ищет, светит. Этот стоял.

Он не проверял тягу. Не подбивал щебень. Не шёл дальше по пути, как ходит обходчик, которому положено дойти до столба и вернуться. Он повернулся лицом к горловине – туда, откуда должен был прийти состав, – и переминался с ноги на ногу.

Потом достал из кармана часы на цепочке, щёлкнул крышкой, посмотрел и убрал обратно.

Через минуту достал снова.

«Человек, который ждёт смену, на часы так не смотрит. Смену ждут спиной. На часы так смотрят, когда знают точный час и боятся его пропустить».

Он полез в карман, развернул что‑то, сунул в рот. Фантик сложил вдвое и убрал обратно за пазуху.

Вот это меня и добило окончательно.

На щебень тут плюют, бросают окурки, шелуху, тряпки. Человек, который в третьем часу ночи, один, в темноте, аккуратно прячет бумажку в карман, – это человек, который знает, что после него здесь будут смотреть на землю. И не хочет оставить своего.

Я отполз на локтях к Архипу.

Он лежал у самого основания водокачки, в тени, там, где сверху его не видели те двое с фонарём. Мокрый, вымазанный глиной по грудь. Он не спросил ничего – просто повернул ко мне ухо.

– Смотри на него, – сказал я в мох, одними губами. – Стоит на переводе. Лицом к горловине. Часы вынимал дважды. Оружия нет. Фонарь на поясе.

– Ватник путейский, – отозвался Архип. – Сапоги наши, резиновые. Немец в резиновых по щебню не ходит.

– Он ждёт наш состав.

Архип помолчал.

– Или нас.

– Или нас, – согласился я.

И сел на это, как на гвоздь.

Вчера, в яме под гривой, я говорил вслух – при Фроле, при Архипе, при собственной совести: окажется у перевода кто‑то, кроме дежурного, – рабочий, баба, обходчик не в свой час, – отменяем всё. Без разговоров и без «ну ещё часок».

Он был. Стоял в двадцати шагах от того места, где через полчаса полагалось лечь Фролу.

Значит, по моему собственному счёту всё уже было отменено.

Я лежал и считал дальше, потому что счёт – единственное, что у меня работало исправно.

Богатырёв говорил: четверо. Трое на путях и один на аппарате. Третьего днём забрали в депо проверять документы. Из двоих оставшихся один сегодня ночью должен был обеспечить подход к переводу.

Путеец подходил по счёту, по одежде, по точному часу. Так же гладко подходит человек, которого положили тебе под руку нарочно.

– Может, это он, – прошептал я.

– Может, – повторил Архип.

Слова было мало. На слове Фрола под рельс не пошлёшь.

– Проверим, – сказал я. – Только издали. Потянется к фонарю, полезет к откосу или останется на переводе – уходим. Освободит место – пропускаем Фрола.