Я положил узел на землю. Сидоров сделал то же самое с кувшином. После я развернул тряпицу.

Увидев, что мы принесли, Петя аж глаза вытаращил, а вот Даша приложила руку ко рту, словно боялась выругаться. Даже Коля открыл глаза.

Все молчали. Никто не улыбался, не пытался что-то сказать. Как будто не верили в то, что видели.

В моменте я заметил, как Петя нервно сглотнул, как Даша убрала руку ото рта и начала медленно подниматься.

— Еда… — прошептала она, делая шаг вперёд. — У вас есть еда⁈ Откуда…

Ну, на этом, собственно говоря, и всё. Они как с цепи сорвались… Петя, даже не вставая, потянулся к еде, Коля вытянул руку, а Даша первым делом подошла к кувшину, отметив, что там вода. Даже Сидоров, стоящий рядом со мной, начал пригибаться, потянув руку к салу.

И если бы они сейчас вцепились в еду, то… рвали бы её на части, давились бы, цапались друг с другом за лишний кусок. Стайный инстинкт, мать его. Я такое уже видел.

Чтобы этого не допустить, я положил руку на плечо Гене и наступил на край тряпицы.

— Стоять, — сказал я.

Голос был хриплым, но меня услышали. Петя тут же сел, отдёрнул руку и вопросительно уставился на меня. Гена тоже резко распрямился, при этом явно возненавидел меня.

— Чего ещё? Стас, — он повернул голову ко мне. — Мы все хотим жрать! Что ты ещё хочешь от нас⁈

— Выдохни, — я смотрел на него не моргая. — Еду нужно разделить и есть её правильно, чтобы не слечь. Ясно⁈

— Чего⁈

— Я непонятно сказал? — я сощурился, глядя Гене в глаза…

Сидоров явно не понял моей логики, но отступил.

Велев всем отойти на шаг назад, я сел на землю и начал рвать хлеб.

— Даша, — я поднял голову и следом кивнул на кувшин. — Воду нужно подогреть для Коли, если от камней жар остался.

Она быстро кивнула, и я продолжил:

— Из куска делай мякиши небольшие. Жуй сама и давай ему маленькими порциями, поняла?

— Почему…

— Потому что сам он не пережуёт, — вздохнул я. — Вырвет — и всё, еды не будет.

Даша быстро закивала, медленно подошла, взяла кувшин и кусок хлеба.

— Так, — повернулся к Пете. — Иди сюда. — Дождавшись, когда парень придёт в себя, протянул ему увесистый кусок хлеба: — Ешь, но медленно, хорошо?

Тот быстро закивал и явно не понял меня. Поэтому пришлось пояснить:

— Начнёшь быстро всё заглатывать — подавишься и живот скрутит. Всё наружу пойдёт. Так что жуёшь, ждёшь секунд десять-пятнадцать и глотаешь. Понял?

Он быстро кивнул и выхватил свой кусок хлеба. Отполз на метр и, переводя взгляд с хлеба на меня, медленно поднёс еду к губам.

— Аккуратно и медленно, — повторил я.

Петя явно боролся с усилием вгрызться в еду прямо сейчас. Но, слава богу, всё-таки послушался меня.

— Гена, — я повернулся к Сидорову. Тот смотрел на сало. — Тебе картошка и хлеб. Сала — самый краешек.

— Почему это? — вскинулся он. — Я, между прочим, работал за эту еду наравне с тобой!

— Потому что, если ты сейчас сожрёшь сало, у тебя желчный пузырь так сведёт, что ты не то что Колю — себя не дотащишь. После голодовки любая жирная дрянь — это как кипяток лить на пустой желудок. Тебе силы нужны, а не корчиться от боли.

Он засопел, но взял свою долю. Картошку и хлеб запихал в рот быстро, давился, но жрал. Я оставил себе совсем немного. Кусок хлеба, одну картофелину. Сала не взял вообще. Живот сводило так, что хотелось выть, но я заставлял себя жевать сухой мякиш, запивая водой из кувшина.

Блин, где же я слышал, что нельзя жирное на голодный желудок?

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Сидоров, ковыряясь в своей доле, отщипнул от своего небольшого куска сала чуть ли не половину и… протянул его Пете.

«Ого-ого, — подумал я. — Это что такое? Гена не такой уж и муд…»

— На, — буркнул Гена, отворачиваясь. — Ешь. Тебе расти надо, сопляк.

Петя сглотнул и посмотрел на ефрейтора так, будто у того рога выросли.

Я лишь мысленно хмыкнул: вот же она, человеческая природа. Утром этот мужик был готов кота сварить, а сейчас делится последним с чужим пацаном. Может, не всё ещё потеряно.

Когда с едой было покончено — а покончили мы с ней быстрее, чем хотелось, — я поднялся и отряхнул колени.

— Так, — начал я. — Собираемся.

— Куда? — тут же спросила Даша.

— Я договорился с людьми на хуторе. Они дадут нам ночёвку, чтобы Коля немного пришёл в себя в тепле.

— Но… — только было начала она, явно намекая, что Коля — не ходок, но я тут же перебил девушку.

— Ещё одну ночь он в лесу тупо не переживёт. Дожидаемся темноты, чтобы немцу не попасться, и идём. Ген, — повернулся к ефрейтору. — Нам нужно с тобой соорудить носилки.

Мы с Сидоровым ушли в ольшаник, наломали жердей. Связали их ремнями, телогрейку Сидорова натянули поперёк — вот, собственно говоря, и вся конструкция. Хлипкая, ненадёжная, но другую мы бы не смогли сделать.

— Значит, так, — я обратился к своей команде. — Я и Гена тащим основную тяжесть. Петя, ты сзади — следишь, чтобы носилки не цеплялись за корни, придерживаешь, если что. Даша, держишь наше оружие, идёшь рядом с Колей, следишь за его дыханием. Если видишь, что ему совсем хреново, даёшь нам знак, чтобы мы притормозили и нашли место, где можно остановиться.

— А кот? — пискнул Петя.

— Кот в мешке. Со мной.

Переход на новое место выдался очень тяжёлым. Носилки вязли в мокрой траве, жерди гнулись, грозя переломиться пополам. Николай стиснул зубы и старался не стонать, но иногда его прорывало. Он издавал глухой, сдавленный хрип. Даша то и дело пыталась его поддержать, говоря:

— Тише, тише, Коль, потерпи. Сейчас дойдём.

А Сидоров вдруг зашептал, сбиваясь с шага:

— Стас… может, переждём? А? Мы же сейчас на открытое место выйдем… вдруг засекёт нас немец? Он нас сразу всех положит… может, ты с Петей будешь тащить, а мне винтовку?

— Молчи и тащи, — процедил я сквозь зубы.

Мы выбрались к развилке как раз в тот момент, когда над лесом появился звук. Нарастающий вой, говорящий только об одном…

— Ложись! — рявкнул я, и мы рухнули в канаву между деревьями, прямо в грязь.

Николай тут же закашлялся от резкого движения, но Даша молниеносно прижала его к себе, закрывая рот и нос тканью гимнастёрки, гася любой звук.

Когда я чуть повернул голову, увидел, что самолёты шли на бреющем — так низко, что казалось, будто они цепляют верхушки деревьев невидимыми крыльями. В темноте не было видно ни фюзеляжей, ни крестов — только этот чудовищный вой, который давил на уши и проникал под кожу.

И мы лежали — не шевелясь, сливаясь с землёй, — пока вой не начал удаляться, растворяясь в темноте.

— Всё, — я поднялся, потянув за собой носилки. — Идём дальше… но не по дороге!

Остаток пути мы крались по обочинам, через заросли и канавы. Вымотались так, что, когда показался хутор, я чуть не застонал от облегчения.

Дед Тимоха ждал нас у калитки. Когда мы втащили носилки во двор и он увидел, что именно на них лежит, старик…

Ну, по его лицу было понятно, что он не рад такой «обузе».

— Эх, хлопцы… — только и сказал он, качая головой. — Знал бы, что так всё хреново…

Но слово он сдержал.

— На сеновал, — буркнул дед, кивком указывая на сарай. — Ганна, покажи им.

Ганна пошла вперёд, рукой зазывая нас в небольшое, но высокое помещение. Мы с Сидоровым кое-как дотащили носилки. Девушка дошла до «спасительного места» за стогом сена, поддёрнула край дерюги, лежавшей на полу, и показала на доски, которые что-то закрывали в земле.

— Тут погреб, — сказала она тихо. — Если нагрянут — туда прыгайте!

Я кивнул, и мы начали перекладывать Колю на сено, стараясь действовать осторожно и не задевать его рану.

Тот, в свою очередь, открыл глаза, когда мы уже его переложили. Он долго пялился в бревенчатый потолок и вскоре закашлялся. На его повязке на груди опять проступила свежая кровь…

«Чёрт возьми», — я смотрел на это и понимал: шансов, что он выживет, всё меньше и меньше.