Над ним стоял юноша. Лет двадцати, может, младше. Бледный, мокрый от пота, с воспалёнными глазами. На нём была рваная телогрейка поверх нательной рубахи. Одной рукой он держал нож, второй опирался на ящик, словно без этой опоры не мог устоять.

За его спиной маячил старик в кафтане. Ещё один русский держал под прицелом вход.

Автомат лежал на коленях Мюллера, бесполезный. Он даже не попытался дёрнуться к нему.

Просто смотрел на этого парня – больного, измученного, но всё ещё опасного – и понимал: вот он. Один из тех, кто прорывался через чёрный ход. Один из тех, ради кого погиб Стефан.

– Bitte… töte mich nicht, – прошептал Мюллер, чувствуя, как лезвие царапает кожу при каждом слове. – Ich habe auf deiner Erde niemanden getötet. Verschone mich. – Прошу… не убивай, – повторил он уже медленнее. – Я никого на твоей земле не убивал. Пощади…

Я смотрел на немца сверху вниз и пытался понять, что с ним не так. Не знаю, как это описать, но почему‑то, разглядывая его лицо, я не мог убрать навязчивую мысль, что он не такой, каким кажется на первый взгляд.

Лицо у него, к слову, было самое обычное. Бледное, с испариной на лбу, глаза зелёные… да обычное лицо! А ещё он боялся меня и дрожал так, что мне пришлось покрепче перехватить рукоять ножа, чтобы случайно не чиркнуть его по артерии.

– Stefan… der Feldscher, – выдохнул он по‑немецки, торопливо и сбивчиво. – Стефан… фельдшер. Он вывел вас через чёрный ход. Я был у ограды.

– Was? – переспросил я, не сразу поняв.

– Ich habe hinter euch geschossen, aber mit Absicht zu hoch! Ein zweites Mal habe ich nicht geschossen. Und ich habe nicht verraten, wohin ihr gegangen seid, – Я стрелял вам вслед, но нарочно взял выше. Второй раз не выстрелил. И не сказал, куда вы ушли. Я это скрыл!

Я, если честно, охренел. А немец, тем временем, боялся даже пошевелиться. Его глаза метались так, словно за мной стояла целая рота.

– Stefan. Ein Pole. Der Feldscher, – он запинался. – Стефан. Поляк. Фельдшер. Он умер. За вас.

Только я хотел спросить, но горло снова свело кашлем. Я согнулся пополам, едва не потеряв равновесие, но левая рука намертво вцепилась в край деревянного ящика. Кашель рвал грудную клетку, выворачивая наизнанку. Каждый спазм отдавался в голове взрывом белых искр. Когда приступ отпустил, я сплюнул на бетонный пол тёмную слюну и снова навалился на немца.

– Ich weiß nicht, woher du ihn kennst, aber ich frage dich, – я наклонился ближе, почти касаясь его лица своим, и отвечал ему по‑немецки. – Хочешь умереть за тех, кто его убил? Или хочешь прожить ещё один день? Выбирай.

Немец разлепил побелевшие губы.

– Ich… ich will leben… – прошептал он. – Я хочу жить. Просто скажи мне, русский, что тебе нужно⁈

– Wie heißt du? – я чуть отодвинул нож, позволяя ему глотнуть воздуха.

– Müller… Karl Müller.

– Hör zu, Müller. Wie viele Mann sind in der Wache? Wo stehen sie? Welche Türen öffnen deine Schlüssel? – Сколько людей в карауле? Где стоят? Какие двери открывают твои ключи?

– Vom Wirtschaftsflügel und von den Lagertüren. Die anderen hat Lemke, – немец судорожно закивал, глядя на меня с жалким, трусливым облегчением. – Ключи от хозяйственного крыла и складских дверей. Остальные у Лемке. Связка в кармане.

Архип бесшумно вынырнул из‑за его спины, запустил руку в широкую штанину и выудил связку тяжёлых, ребристых ключей на стальном кольце. Старик вопросительно посмотрел на меня.

– Weiter, – я снова прижал лезвие, но уже не так сильно. – Сколько человек снаружи? Кто ещё внутри?

– Drei draußen: einer am Wirtschaftseingang, einer bei den Fässern, der dritte an der Kohlenrutsche, – затараторил он, видимо, решив, что сотрудничество – его единственный билет в жизнь. – Трое снаружи: один у хозяйственного входа, второй возле бочек, третий у угольного спуска. Внутри – только я. Сменить нас обещали к вечеру, но людей задержала облава. Если пропажу караульного не заметят, раньше никто не придёт. Клянусь!

«Ага. Знает он мало, к сожалению. Да и не понял, почему‑то, что если мы здесь, то наверху уже никого нет».

– У хозяйственного входа снят. Тот, возле бочек, связан, – негромко напомнил Архип. – Остаётся третий, у угольного спуска. Мы его отсюда не видели.

– Значит, снаружи один, – кивнул я. – Пока не трогаем. Шум нам сейчас ни к чему.

– Где боеприпасы? – Тарасов шагнул ближе, его ТТ смотрел немцу прямо в лоб. Но тот ничего не понял. Я перевёл, и послышался ответ:

– Hier. In diesem Saal und im nächsten, hinter der Trennwand. Patronen, Granaten, Minen… alles in Kisten, – Здесь, в этом зале и в соседнем, за перегородкой. Патроны, гранаты, мины… всё в ящиках. Я только сегодня ночью принял.

– Was ist hinter der Wand, die eure aufgebrochen haben? – спросил я по‑немецки.

Он глянул на меня с лёгким изумлением, потом, видимо, сложил два и два.

– Alte Lager. Davor stapeln sie jetzt die Waffen, – Старые склады, перед ними теперь складывают оружие. До дальних комнат ещё не дошли – проход завален.

Я посмотрел на Тарасова. Капитан был бледен не меньше немца, но его бледность была от злости и напряжения. Он сжимал пистолет так, что костяшки пальцев побелели. Я знал, о чём он думает.

Немцы складывали оружие у самого подхода к дальним комнатам. К самим комнатам ещё не пробились – проход завален. Значит, был шанс, что наши, оставленные там, ещё живы. Только вот нам нужно было ещё в одно место, где тоже должны были быть наши, – те, кто побоялся пойти за нами.

– Führ uns, – коротко бросил я по‑немецки. – Покажешь эти дальние комнаты.

В груди снова влажно хрипнуло, но приступ прошёл легче прежнего. Или я просто себя уговаривал. Психосоматика, чтоб её.

Мы двинулись вглубь больничного подземелья. Архип шёл первым, держа немца за воротник формы. Тарасов следовал за ними, я – последним. Мои ноги двигались с трудом, стены подвала, покрытые зеленоватой плесенью и потёками влаги, плыли перед глазами. Приходилось постоянно касаться шершавого кирпича рукой, чтобы сохранять равновесие.

Под ногами хрустели осколки стекла и куски штукатурки. Где‑то наверху, глухо и далеко, хлопнула дверь – может быть, сквозняк, а может быть, кто‑то из охраны вышел подышать. Я задержал дыхание, прислушался…

Тишина.

Мы прошли через длинный коридор, заваленный пустыми деревянными ящиками и мотками телефонного кабеля. Здесь пахло сыростью, машинным маслом и почему‑то кислой капустой – видимо, где‑то рядом находился старый больничный пищеблок. Воздух был спёртый, тяжёлый, его с трудом хватало, чтобы наполнить горящие лёгкие.

Немец шёл впереди, пригибая голову, и бормотал что‑то себе под нос – то ли молитву, то ли ругательство. За складским залом коридор упёрся в наскоро расчищенный пролом среди битого кирпича. Дальше стояла массивная ржавая дверь на висячем замке. Замок был новый, а пыль у порога – нетронутая.

– Hier, – выдохнул немец. – Здесь.

Архип вырвал у него связку, примерил один из ключей. Замок щёлкнул, открылся со скрежетом. Старик потянул дверь на себя.

Из темноты пахнуло мёртвым запахом. Не тем свежим, каким пахнет на поле боя, а застарелым, тяжёлым – кровью, гноем, мокрой повязкой, которой не меняли уже несколько дней. Тарасов втиснулся в проём первым, подсвечивая себе дорогу тусклой немецкой карманной лампой. Я привалился к дверному косяку, потому что зайти внутрь физически не мог. Ноги просто отказались держать мой вес. Я медленно сполз по холодному металлу двери, усаживаясь на грязный бетонный пол.

Помотал головой в разные стороны и понял, что сижу среди старых пустых ящиков.

– Эй, – хрипло позвал Тарасов в темноту, уже вдалеке от меня. – Эй, живые есть?

Никто не ответил. Я уж было подумал, что всё, – немцы дошли до дальних комнат и перебили раненых, – как из глубины донёсся хриплый голос:

– Не подходи, сука… – прохрипел надтреснутый голос из темноты. – Я тебя, тварь немецкая, на ремни порежу!