Палата была просторной, бывшей процедурной. Там стоял длинный ряд железных кроватей, большинство из которых было сдвинуто к стенам, чтобы освободить место. Свет был очень тусклым из‑за того, что здесь была только одна лампочка. И… здесь воняло. Понятно чем.

На кроватях и прямо на полу лежали люди. В непонятной одежде, но не в гимнастёрках. Человек пятнадцать, а может, больше. Кто‑то лежал неподвижно, уставившись в потолок. Кто‑то стонал, ворочаясь на тонких матрасах. Двое‑трое сидели, привалившись к стене, с забинтованными головами и руками. В дальнем углу, на отдельной кушетке, свернувшись калачиком, лежала девочка лет двенадцати. Рядом с ней никого не было.

Мы вошли. Зыков и Архип первыми, прикрывая меня. Тарасов зашёл следом, держа ТТ наготове. Люди обернулись на скрип двери. Их лица были растерянными от боли и лихорадки, но, когда они увидели немецкую форму на мне и Зыкове, кто‑то потянулся к импровизированным костылям, кто‑то попытался встать.

– Лежать! – прошипел я по‑русски. – Свои!

Они замерли. Слова на родном языке подействовали как надо. Тарасов быстро вышел вперёд, заслоняя меня.

– Спокойно, мужики. Спокойно, – сказал капитан, убирая пистолет. – Мы из окружения. Выходили из подвалов. А эти, – он кивнул на меня, – наши, переодетые. Немцев вокруг полным‑полно, так что тихо.

Я подошёл к ближайшему раненому, чтобы… провести сортировку. Надо было вывести отсюда не только своих и людей Тарасова, но и этих мужиков. Тех, кто способен идти.

Осмотр занял минуты три. Картина была скверная. Из пятнадцати человек пятеро могли передвигаться самостоятельно, хромая. Четверо были в состоянии идти, если их поддерживать с двух сторон. Их я определил в первую группу.

– Зыков, – позвал я старшину.

Зыков подошёл, почему‑то брезгливо переступая через лужи крови на полу.

– Слушаю, командир.

– Видишь вон ту тележку? – я указал на широкую больничную тележку для перевозки белья. – Двоих тяжёлых уложим на неё, под бельё. Если встретим немцев – скажем, что везём в морг.

Зыков посмотрел на тележку, потом на раненых.

– А остальные?

Я указал на мужика с разорванным животом. Он лежал на полу, на брезенте. Живот был перевязан, но повязка пропиталась жёлто‑зелёной жидкостью. Живот вздулся, как барабан. Он был без сознания, дышал часто, поверхностно. Перитонит. Ему оставалось часа три, может, четыре. Перевозить его было бессмысленно, каждая кочка причиняла бы невыносимую боль, а тележка не спасёт от тряски.

– Этого оставляем, – жёстко сказал я.

Зыков ничего не ответил. Только отвёл взгляд. Тарасов, стоявший рядом, подскочил.

– Как это – оставляем⁈ – зашипел он, хватая меня за рукав. – Он же наш! Ты же сам сказал, что здесь наши солдаты!

– Он умирает, Тарасов, – я сбросил его руку. – У него перитонит. Если мы потащим его по подвалам, он умрёт по дороге и задержит нас так, что умрут все. Выбор невелик, как ты и сам понимаешь.

Тарасов побагровел. Вены на его шее вздулись.

– Я не брошу бойца! Мы его понесём на руках!

– Тарасов, – Зыков вдруг вступил в разговор. – Командир прав. Мы тут не на прогулке. У нас есть лекарства, ради которых мы рисковали жизнью. Если мы застрянем из‑за одного умирающего, убьют всех! Хватит играть в героя, капитан. Жизнь одного не стоит жизней остальных.

Тарасов дёрнулся к Зыкову, но я встал между ними.

– Успокоились оба, – прошипел я. – Всё, я принял решение. Не нравится? Иди своей дорогой, Тарасов. Так что, – я заговорил громче, обращаясь ко всем: – Ходячие, те, кто может идти самостоятельно, переодевайтесь! Вон там, в шкафу, немецкие халаты и форма санитаров. Двоих тяжёлых – на тележку, под бельё.

Солдаты, те, кто мог двигаться, послушно потянулись к шкафу. Тарасов стоял, опустив голову. Он понимал правоту моих слов, но принять её было тяжело.

– Кого оставляем с ним? – глухо спросил Тарасов, кивнув на умирающего.

– Никого, – сказал я. – Он без сознания и до утра не дотянет. Сажать рядом живого – впустую тратить человека, а нам каждый ствол дорог.

Тарасов молчал долго. Потом стянул с себя шинель, свернул, подложил бойцу под голову – будто это ещё хоть что‑то меняло. Достал из‑за пояса гранату, вложил умирающему в ладонь и накрыл сверху его же обмякшими пальцами.

– Очнётся, полезут – хоть одного с собой заберёт, – глухо сказал капитан и отвернулся. Голос у него сел.

В этот момент Стефан, всё это время жавшийся у двери, осмелел. Он бросился к кушетке, где лежала его дочь.

– Моя дочь! – прошептал он. – Вы обещали! Лекарство! У неё жар, рана на ноге гноится!

Я подошёл к нему. Девочка была… в плачевном состоянии. Это было видно по тому, как она дрожала. Я приложил руку ко лбу… эх, горяченная! К тому же рана на голени воспалилась, края были красные, отёкшие.

У меня оставалось четыре пакетика из шести. Одну дозу с утра принял сам, другую извёл Тарасову на рану – вот и осталось четыре. Четыре дня жизни, а то и подлечиться. Но, несмотря на растерянность и сомнения, я принял решение. Достал коробку, вынул пакетик, протянул Стефану:

– Половину – в воду, дай ей выпить, остальное – на рану. Ты фельдшер, сам знаешь.

Стефан принял порошок и бросился к раковине в углу палаты, судорожно наливая воду в стакан.

Двенадцать лет. Всего на три годика старше Зоси. Я отвернулся – не от жара уже, а чтобы не думать, чью дозу сейчас скормил чужому ребёнку. Если Стефан выведет нас наружу без потерь – что ж, это того стоило.

И тут за дверью палаты скрипнули половицы. Шаги. Одиночные, неспешные. Не наши.

Все замерли. Один из раненых сдавленно застонал, и Зыков тут же накрыл ему рот ладонью. Дверь приоткрылась, в щель сунулась голова в пилотке. Немец. С папкой под мышкой, с погасшей папиросой в зубах. Писарь или санитар. Заглянул по своим делам. Он увидел набитую людьми палату, чужие лица – и открыл рот, чтобы заорать.

Не успел.

Архип возник из‑за косяка. Левой ладонью запечатал немцу рот, правой коротко всадил нож под ухо и втянул обмякающее тело внутрь, придавив дверь плечом. Немец дёрнулся, каблуки простучали по кафелю – и всё. Под ним поползла тёмная лужа, мешаясь с той кровью, что уже была на полу.

Я стоял и слушал. Наверху – сапоги, много. Здесь, за дверью, – тишина. Пронесло. Пока пронесло.

– За тележки его. И быстро, – просипел я. – Времени нет.

Двое солдат оттащили тело в тень, забросали бельём. Меня замутило – не то от жара, не то от того, как буднично всё это делалось. Я сглотнул и шагнул к столу в углу палаты. На нём валялись бумаги, какие‑то бланки, карандаш. Я шарил по столу: вдруг схема корпусов, пропуск, хоть что‑то, что поможет выбраться. Наткнулся на толстую тетрадь в кожаном переплёте – регистрационный журнал приёмного. Открыл…

Страницы были исписаны на немецком: имена, даты, диагнозы, куда доставлен, куда отправлен. Почерк скверный, но разобрать мог.

И тут я зацепился взглядом за знакомую фамилию. Юргенс. Пробежал глазами строку.

«Юргенс, лейтенант. Доставлен утром, мёртв. Множественные ножевые. При теле нет ни формы, ни документов».

А поверх журнала, чуть сбоку, лежал отдельный листок – свежий, отпечатанный на машинке, с орлом и печатью комендатуры. Ориентировка. Я выхватил из неё главное: форма и документы лейтенанта Юргенса числятся похищенными; всем постам, патрулям и комендантским нарядам – задерживать любого, кто их предъявит; при сопротивлении – огонь на поражение.

Дальше можно было не читать.

Твою же мать… Немцы уже знали, что настоящий Юргенс мёртв. Знали, что его форму и бумаги унесли. И разослали ориентировку по всему городу.

Моя форма, мои документы, за которые я цеплялся всё это время, за которые заплатил кровью, стали не спасением, а петлёй. Любой офицер, любой патруль – стоило мне протянуть эти бумаги, и меня не пропустят, а пристрелят на месте.