Вот это был не человек, которому всё равно, умрёт он или нет. Этот уже искал дорогу назад.

Ему нужно было заговорить всего однажды. В последний раз…

День мы пролежали в яме под гривой, вышли в сумерках и к базе добрались на рассвете третьих суток.

Последнюю версту я мерил не шагами, а вдохами. Вдох – куст. Вдох – кочка. Вдох – ещё одна. Фрол сопел сзади, мешок с подрывным тянул старика к земле, и от этого он шёл ровнее меня. Гена оглядывался. Не на меня – на след.

Дозорный окликнул нас из ельника раньше, чем я его увидел, и отзыв потребовал целиком, до последнего слова. Это было хорошо. Значит, Зыков эти трое суток не спал.

Сам старшина ждал у кочек. В руке – часы.

– Пятнадцать часов у тебя оставалось, – сказал он. Ни радости, ни упрёка. Просто цифра, как тогда у Архипа под будкой. – Я уже разметил, что берём, а что жжём.

– Не жги, – сказал я. – Пригодится.

Даша стояла у лазарета и ждала. Не бросилась навстречу, не спросила, как шли. Показала пальцем на чурбак у входа.

– Садись. Руку.

Я сел и дал руку. Как все.

Она держала мои пальцы своими – сухими, холодными, в цыпках – и смотрела мимо, на воду. Губы шевелились. Я сидел и слушал, как в груди на каждом вдохе что‑то по‑стариковски поскрипывает.

– Сто двадцать четыре, – сказала она наконец. – Бежал?

– Один раз. Шагов сорок.

– Мок?

– По колено. Тоже один раз.

– Спал?

– Часа три. За трое суток.

Она отпустила запястье.

– Три пункта из пяти нарушил, – сказала она. – Зато честно. Кора?

Я вытащил из‑за пазухи тряпочку. От узелка осталась половина: щепоть я сжевал у зольного отвала, когда меня скрутило в сорока шагах от немца с фонарём.

Даша подержала тряпочку в ладони дольше, чем нужно, чтобы прикинуть остаток. Потом вернула.

– Значит, пригодилась, – сказала она и ушла к своим лежачим.

Вот и весь отчёт.

Я посидел ещё немного, пока остров не перестал качаться, и занялся тем, ради чего вернулся. Счётом.

Мои трое суток догорали, и их можно было забыть. А второй счёт шёл дальше, и пока его видел только я. Богатырёвское окно – три ночи на нужный эшелон. По его ведомости счёт начинался с наступающей.

Оставались три.

Три ночи на то, чтобы отряд научился уходить с острова быстрее, чем немец успевает поднять цепь. Три ночи на то, чтобы вывести из города восемь чужих душ, которых я никогда не видел. Три ночи на то, чтобы старик у себя в дежурке высмотрел нужный состав.

А потом – как ляжет.

Совет я собрал у родника, там, где сосны стояли гуще.

Богатырёва здесь не было и быть не могло. Старик сидел в своей дежурке, под лампой, на глазах у своих – это и его алиби, и наша страховка. Из города он не выйдет: смена, ночной пропуск, шагнёт за черту – хватятся в тот же час. Возьмут кого‑то из нас – пусть хвост выведет на пустой сарай, а не на людей.

Собрались Зыков, Тарасов, Даша, Ганна, Фрол и Гена. Архип пришёл последним, с трёх маршрутов, мокрый до пояса и в глине по локоть, и молча встал за моим плечом.

– Столкновения поездов не будет, – начал я. – Я его отменил там, в сарае, и обратно не откачу. Работаем по второму. Нужный состав загоняем в тупик, стрелку рвём, рампу запираем.

Тарасов дёрнул бровью, но смолчал.

– Дальше – по‑честному, без песен, – продолжил я. – Если заряд возьмёт одну тягу, они починятся к вечеру. Если ляжет как надо и подход будет свободен – сутки. Если эшелон встанет в тупике, закроет рампу и не даст подвести кран – двое. Может, трое. Точнее не скажет и сам старик, а врать про сроки на железной дороге – самое лёгкое дело на свете.

– А сколько нам надо? – спросил Зыков.

– Пять. Есть трое.

– Значит, всё, чего мы не успеем за трое, мы не успеем никогда, – сказал он.

– Именно так.

Тишина. Где‑то за спиной один раз тюкнул топор и замолчал – рубили только под порыв ветра, чтобы звук не тянуло к просёлку.

– Теперь мне нужны не мнения, – сказал я. – Мнения я слушал у хутора. Мне нужны числа. Зыков, начинай.

Старшина не заглядывал никуда. Он это держал в голове, как патроны в подсумке.

– На острове двадцать одна душа. В вашу ночь вы четверо уйдёте к путям, Ганна – за семьями. Останется шестнадцать. Трое лежачих. Из тринадцати ходячих один сам себя еле несёт – Рыжий: бок закрылся, а силы не вернулись. Реально тянуть вес и держать охранение смогут двенадцать.

– Отход. Считай вслух.

– Три волокуши. На волокушу двое. По этой воде подмена нужна через сотню шагов – значит, четверо на каждую. Двенадцать. Медицинское, продовольствие, инструмент – ещё четверо. На охранение отхода – не меньше пятерых: две пары на нитку, один при мне. – Он посмотрел на меня. – Двадцать один. У меня двенадцать.

– Не сходится на девять человек, – сказал я.

– На девять, – согласился Зыков.

Я оставил эту цифру лежать, где лежала. Она была честная, и она никуда не собиралась деваться.

– Даша. Сколько тебе на свёртывание лазарета?

– Полтора часа, – сказала она. – Это если по‑людски: снять, уложить, закрепить, вынести. Сорок минут – если по‑вашему. Тогда двое из троих доедут до гряды мёртвыми, и я вам это говорю сейчас, а не потом.

– Принято. Тарасов.

Капитан поднял голову. Руку он держал у груди, не как раненую, а как занятую.

– Носильщик из моего окруженца выйдет один раз, – сказал он. – На второй он бросит винтовку в грязь и не подберёт. Они месяц выходили из котла, Стас. Они не мулы, они пехота. Отдам восьмерых – останусь без своих.

– Отдашь шестерых, – сказал я. – И это не торг. Это меньше, чем нужно.

Он подержал паузу и кивнул. Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на своих. Тарасов держал людей на злости, а злость – ресурс расходный: горит быстро, а второй раз не поджигается.

– Фрол.

– Полторы минуты, – буркнул старик. – Две, если руки замёрзнут. И заряд один. Второго капсюля нет, второго взрывателя нет. Тола нет и взять негде.

– Гена.

– Окно четыре минуты, – сказал Сидоров. – От нашего звонка до его доклада. Врезаться могу, но щелчок в трубке может пройти, а может и не пройти. Гарантии нет. – И тут же, как всегда: – И вот ещё. Свежие позывные, номер эшелона и длину состава старик даёт только в последнюю ночь. Через связного, у переезда. Мне за этим идти, и идти заранее. – Он подумал и добавил: – И по срокам. По ведомости старик кладёт наш состав на третью ночь. Раньше – только если у них самих что‑то сдвинется.

– Пойдёшь сегодня в ночь. Чук доведёт до ямы и вернётся с ответом.

Оставалась Ганна.

– Восемь человек, – сказал я ей. – Пятеро взрослых, трое детей. Их нужно вывести из города в ту же ночь, до того, как мы тронем рельсы. Не в Новики и не сюда. Если им некуда идти, рельсов не будет.

Ганна пожевала губами, прикидывая.

– Есть место, – сказала она. – Замошье, за Чёрной топью. Три двора. Чужих там отродясь не видали, потому и не ищут. Дай мне сутки: схожу, спрошу, вернусь с ответом. За спасибо не возьмут – за соль возьмут и за то, что я поручусь.

– Сутки есть. Чук дойдёт с тобой до Чёрной топи, проверит воду и вернётся. Ночью ему вести Гену.

– И вот что, Стас. – Она наставила на меня палец, как на нашкодившего. – Бабам тем ничего не говори. Ни про рельсы, ни про мужей. Пусть каждая знает один двор – тот, куда её ведут. Возьмут мужика – он про Замошье не скажет, потому что не знает. Возьмут бабу – она про рельсы не скажет, потому что и не слыхала. Нитку рвём на каждом узле.

Я слушал и думал, что она сказала то же самое, что я говорил старику в сарае. Только короче и понятнее.

– Принято, – сказал я. – Теперь причины, по которым мы никуда не идём. Их пять, и они не обсуждаются.

Я загибал пальцы, а они смотрели.