– Я подержу, – сказал Зыков, подходя ближе. – И Гринь поможет.

– Хорошо, – кивнул Михалыч. – А ты, Ковальчик, иди отсюда. Тебе всё равно надо думать о другом. Мы без тебя справимся.

Я посмотрел на Архипа, а тот открыл глаза, посмотрел на меня…

– Командир… – прохрипел он. – Я всё слышал… дайте ремень… закусить надо…

– Держись, Архип, – я тут же подошёл к нему, нагнулся и пожал его здоровую руку. – Михалыч вытащит тебя.

Я встал и вышел из‑под навеса. Меня мутило…

От запаха, от усталости и от осознания того, что мы теряем людей одного за другим.

Я сидел на мху, упираясь спиной в ствол поваленного дерева. Если честно… я не смог уйти. Оставить Архипа…

И, пытаясь хоть как‑то занять себя, чтобы отвлечься, я, сам того не понимая, рыл пальцами землю. Ямки‑то были… ого‑го! Только вот это никак не помогало.

Я всё равно смотрел на брезентовый полог, под которым возился Борис Михалыч, и считал про себя… сколько времени прошло. Гадал, сколько ещё нужно… чтобы Михалыч вышел и сказал: готово! Он будет жить!

Только вот звуки, которые доносились из‑под полога, говорили об обратном. Там были и крики Архипа, которые тот не мог в себе держать, тяжёлое сопенье Зыкова и Гриня, державших его, а ещё голос Бориса Михалыча:

– Держи его, мать твою! Держи ноги!

И Дашин голос, срывающийся на хрип:

– Я держу, держу!

– Он… давай, дави!

Что давить… куда давить? Что там происходит?

Я смотрел на свои руки. Они были грязные, в засохшей болотной тине. Я содрал с ладони присохший кусок коры и отшвырнул его в воду. Лес вокруг нас жил своей жизнью: где‑то трещала сучьем птица, капала вода с веток, шумел ветер в верхушках сосен. Но весь этот фоновый шум отступал перед тем, что творилось в двух шагах от меня.

Хлюпанье оборвалось. Раздался глухой, тяжёлый удар – видимо, Михалыч бросил что‑то… и выругался сквозь зубы.

Полог откинулся, я начал вставать и увидел фельдшера, который только что вышел и вытирал руки окровавленной тряпкой. Он посмотрел на меня… и я по лицу понял, что всё кончено.

– Ушёл, – сказал он коротко. Голос осип, стал хриплым. – Гангрена ударила в кровь. Я успел отнять руку, но яды уже разнеслись по телу. Сердце не выдержало. Он не мучился в конце, шок его забрал.

Я смотрел на его фартук, на красные пятна, на тёмной коже. И его слова доходили до сознания, то ли с задержкой, то ли потому, что я не хотел этого слышать. Но всё же они «дошли» до адресата. Я понял, что Архип мёртв.

– Когда? – спросил я и сам поразился глупости этого вопроса.

– Да вот только что. В беспамятстве ушёл.

Я шагнул мимо него под полог. Даша стояла на коленях возле самодельных нар. Она вытирала руки клочком ткани, и лицо у неё было белое, словно мел, только глаза огромные, тёмные. Она не подняла головы, когда я вошёл. На нарах лежал Архип. Неподвижный. Губы его были чуть приоткрыты, а на лице застыло каменное спокойствие. Левое плечо, вернее, то, что от него осталось, было туго перетянуто свежими бинтами, которые уже насквозь пропитались тёмным пятном.

Я стоял и плакал. К тому же Архип выглядел так, будто просто уснул… Я видел такие смерти в своей прошлой жизни, и это всегда было тяжело…

Посмотрел на его правую руку и невольно улыбнулся. Пальцы были полусогнуты, словно он готовился сжать рукоять винтовки. Даже при смерти он готов был защищать всех нас…

«Твою же…»

Я опустился на колени и с силой разжал ему пальцы. Затем, смахнув рукой с лица слёзы, встал и сказал:

– Пускай земля будет тебе пухом, – сказал я, затем обернулся к Даше и двум бойцам. – Оставляем его здесь.

Даша вскинула голову, и в её глазах мелькнула та же злая беспомощность, что была у Кузьмина.

– Не бросать же его зверью…

– Не бросаем. Накроем лапником. Но землю сейчас не копаем: немцы за спиной.

Она стиснула губы, кивнула один раз – через силу – и закинула ремень санитарной сумки на плечо.

Мы принялись собирать еловый лапник. Собирали я, Гена, Даша и один из бойцов. За пять минут мы сложили над телом Архипа невысокий шатёр из веток. Когда всё было кончено, Даша выпрямилась, посмотрела на меня.

– Ещё один человек, – сказала она. – Нам нужно уходить из болот. Нам нужно… найти дом и безопасное место! Понимаешь⁈ Стас!

– Понимаю, – кивнул я. – Только сейчас война идёт, Даша. От нас зависит…

– Найти дом! – прорычала она. – Следующим здесь, – она кивнула на «могилу», – можешь оказаться ты. И я этого просто не перенесу!

Я коротко кивнул и окликнул к себе капитана.

Тарасов появился спустя полминуты и вынырнул из‑за кустов. Он был весь грязный, злющий, но стоило ему бросить взгляд «на могилу», как выражение лица изменилось. Он посмотрел на меня, на Дашу, на фельдшера, который сидел неподалёку, опустив голову, и сам всё понял. Но надо отдать ему должное, он не задавал никаких вопросов. Подошёл к месту, где оперировали Архипа, положил руку на ветки и пробормотал еле слышно:

– Покойся с миром, товарищ.

– Тарасов, – ещё раз окликнул его. – Объявляй сбор. Зыкова, Сидорова и этих лещёвских – сюда.

Люди подошли через минуту. Гринь держался с краю, не разгибая разбитую ступню, Хомутов опирался на жердь. Их я сразу оставил Зыкову: в лесничество нужны были ноги, которые смогут бежать. Я разложил на пне трофейную карту, прижал углы камнями.

– Слушай приказ, – начал я, обводя взглядом всех. – Зыков, ты берёшь колонну и уводишь их другой стороной. Идёшь на северо‑восток, к Чёрной топи, обходишь её по краю и выходишь к сухому руслу за Круглым озером. На первом сухом краю ставишь вторую линию: два слухача, смена каждый час. Увидят немецкую цепь – не связываются, уходят к руслу и дают знак. Кноля перед выходом принимаешь от Тарасова; ведёте на верёвке. Начнётся стрельба или поднимет шум – поступаешь, как я уже приказал. Там ждёте меня до утра послезавтра. Если не приду… сам понимаешь, что делать.

Зыкову явно не понравилось услышанное. Мышцы на его лице напряглись, он явно хотел спорить, но сдержался.

– А ты? – хрипло спросил он. – Стас, люди устали. Понимаешь? Они устали ходить…

– Понимаю, – кивнул я. – Но мостовой пост и человек в плаще почти наверняка сидят на одной нитке. Пока у него связь и штаб, он повернёт прочёс на любой наш след. Вторую линию ты поставишь, а я пойду к лесничеству – выбить им глаза и связь.

Люди Лещёва недоуменно загомонили, но Зыков осадил их одним взглядом.

– Ты рехнулся, Стас, – Зыков шагнул ближе, почти нависая надо мной. – Ты же сам говорил, когда вернулся, что там штаб!

– Да, да, – кивнул Сидоров. – А ещё ты говорил про минное поле, пулемёты и охрану! Сколько там врагов, командир?

– Много, – хмыкнул я. – Но мы пойдём малой группой, всё сделаем тихо и без лишних жертв. Так же, как это делали раньше.

– И кто пойдёт? – Зыков напрягся. – Может быть, ты меня наконец возьмёшь? Я так‑то…

– Я, Сидоров, Тарасов и трое из лещёвских, – перебил его я. – Последние доведут нас сухим краем до бора и останутся на отходе. Мы не штурмуем. Сначала проверим старый ход; если он живой – доберёмся до этого человека. Нет – уйдём.

Сидоров молча кивнул, поправляя ремень с МР‑40.

– Помню, – буркнул он. – Но мины…

– Немецких мин они не знают, – отрезал я. – Да и не обязаны. Нам нужен не проводник по периметру, а старый ход под проволокой, если такой ещё остался.

Зыков долго смотрел на меня. Я понимал, что он взвешивает шансы и понимал, что шансов было мизерно мало. Но и другого выхода не было! Если этот человек в плаще останется жив, он загонит нас всех в болото. И сожжёт.

Он очень опасен, он умный, и его нужно было убрать!