Руки всё ещё были в чужой крови, а в ушах стоял тонкий звон, какой всегда остаётся после боя. Я стоял у «Опеля», опираясь на капот, и сдерживал позывы. Мозгом я уже свыкся с мыслью убивать фрицев – опыт, как‑никак. А вот тело подводило.

Воняло порохом, собственным потом и кровью. Можно, конечно, рассказать и про другие запахи, какие бывают, когда человек умирает, но это будет лишним.

Мелькнула и тут же погасла дурацкая мысль: а что стало с настоящим Стасом, когда я попал сюда? Гадать было некогда. Я сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя кашель.

– Зыков, – прохрипел я, не отрывая взгляда от моста. – Что там?

Старшина не ответил. Он стоял над телом Митяя. Тот лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в грязь. Я помнил, как он попытался ползти, сугубо машинально… ещё до момента, когда мозг понял, что тело – всё, умирает.

Сидоров уже возился у второго грузовика. Он работал быстро, за что я его очень ценил. И если в первые дни знакомства, мнение о нём было не самым лучшим, то сейчас, я видел отличного бойца, который слушает мои приказы и выполняет всё чётко. Ефрейтор вынимал из рук мёртвых немцев винтовки, проверял затворы, снимал подсумки, складывал оружие и боеприпас в кучу у дороги. Трофеи – это наше всё. Без оружия мы не бойцы, а просто беглецы с огромной мишенью на спине.

– Архип, – позвал я. – Проверь, что там у офицера.

Старик кивнул и быстро обыскал убитого обер‑лейтенанта. Стянул с него плащ, расстегнул ремень с кобурой. Второй «Парабеллум» – свой, ещё Вебера, – уже оттягивал мне карман, так что этот пошёл в общий котёл, про запас. Вытащил из его планшета карты, документы, блокнот в кожаной обложке. Потом подошёл к нам, сунул всё это в мой вещмешок, свёрнутый плащ положил рядом.

– Там ещё сигарет две пачки и зажигалка. Но у нас, вроде, курящих нет…

– Захвати, найдём применение, – попросил я, зажигалка хороша и сама по себе, а табак против пущенных по следу собак – лучшее из доступных средств.

– Патроны, – громко сказал Сидоров, вытаскивая из грузовика коробку с лентами для MG. – Целая, не задело. И тут гранаты. Две «колотушки» и одна… я не знаю, что это.

– Немцы называют её «яйцом», – я посмотрел на гранату и тут же прикусил язык.

Понимал, мол, откуда я вообще мог знать о ней в этом времени? Советская армия познакомилась с ней только во время войны. Для нас, в первые месяцы, это было «нонсенсом».

– А ты откуда знаешь? – Зыков поднял на меня глаза, и доброго в них не было ничего. – Немецкую гранату – по прозвищу.

– Видел где‑то, – бросил я, не глядя на него. – Не помню где. Грузим, не тяни.

Зыков хмыкнул, но отвернулся. Ещё один вопрос, на который у меня не было честного ответа. А он, я уже понял, таких моментов не забывал. Как бы не подумал, что я шпион…

– Грузим, – тут же заявил я. – Всё в первый грузовик. Всё оружие, трофеи, вещмешки. Потом их разберём, когда свалим отсюда.

– Тут вот ещё что, командир, – смущённо сказал Гена. – Я в горячке боя думал, что просто патроны в пулемёте закончились, тогда за автомат и схватился. А сейчас глянул – тому, что я с коляски снимал, ствольную коробку разворотило. И второй такой же, с мотоцикла, – приклад в щепки. Оба только на запчасти. Но патроны из коляски я забрал.

– Зыковский MG рабочий, это главное, – сказал я. – А с этих двух сними стволы. Который поменьше затёрт и без раковин – оставим про запас. Остальное железо бросим.

А вот затем я вернулся всем вниманием к выжившему. Тот сидел у колеса мотоцикла, прижимая здоровую руку к перевязанному плечу, и дрожал. Глаза у него были стеклянные, он смотрел сквозь нас, не моргая.

Парнишка в шоке. Сейчас, ему точно плевать на войну, на Рейх и на фюрера. Он просто хотел жить, и на этом нужно было «играть».

– Сидоров, – обратился к возвратившемуся от пулемётов Гене и кивнул я на немца. – Свяжи ему руки и запихни в кузов. И если, вдруг, начнёт рыпаться или орать, прям по затылку бей, но не убивай, договорились?

– Сделаем, командир, – отозвался Сидоров.

Он снял с пояса немца ремень, им же скрутил тому руки, затем, рывком поставил парнишку на ноги и подтолкнул к борту. Пленный заскулил, но не смел сопротивляться.

Я подошёл к телу Лёвы, посмотрел на «останки» и отвернулся.

Твою же мать… потерял двоих. Лёва погиб по‑дурацки, из‑за заминки, из‑за того, что руки не слушались. Митяй – из‑за своей дури. Но они были моими бойцами. Моей ответственностью. И их некомпетентность, тоже моя вина, потому что я не научил их ждать.

Да и мог ли научить? Нет, не мог. Тогда, зачем винить себя? Это война, и увы, такое случается.

– Грузимся, – скомандовал я, когда тела Митяя и Лёвы были заботливо уложены в кузов нашего «Опеля», рядом с трофейным оружием и снаряжением.

Всё мы забрать физически не могли, но и оставлять врагу не хотелось. То оружие, что было никак не унести, свалили в кузов второго, немецкого грузовика – того, что изрешетило в бою. Сидоров слил бензин из его бака в канистры, а остатки Зыков вылил обратно, щедро окатив кузов поверх стреляных ящиков из‑под мин. Тел там не было – только железо, которое я не хотел дарить фрицам.

– Дым за версту видать, командир, – Зыков кивнул на облитый бензином кузов. – Сами себя и подсветим.

– Пусть видят, – ответил я. – Тел нет, машина сгорела – решат, что бой был тут, у мельницы. А мы к тому времени уже в другой стороне. Дым уведёт их от нас.

Зыков хмыкнул, но спорить не стал. Мы отошли подальше, закинули самодельный факел в кузов и рванули к своему автомобилю.

Сидоров сел за руль грузовика. Он молча выжал сцепление, и двигатель натужно взревел, выплёвывая из выхлопной трубы сизый дым. Я забрался на сиденье пассажира. Зыков с Архипом и пленным давно уже устроились сзади, в кузове.

– Поехали, – сказал я. – Только не по большаку. Сворачивай на лесную.

Гена крутнул руль. Машина, тяжело осев на рессорах, съехала с дороги на разбитую лесную колею. Колёса буксовали в глине, но тянули. Я оглянулся назад. Мельница с провалившейся крышей скрывалась в тумане, и мост, и тела немцев на дороге, и загорающийся грузовик. Всё это оставалось позади. Вскоре в том направлении пару раз громыхнуло, скорее всего полыхнул и передний грузовик.

Мы отъехали километра на три, когда я приказал остановиться. Дальше ехать на машине было нельзя – колея кончалась, переходя в узкую тропу, забитую корнями деревьев. Здесь грузовик застрял бы намертво.

– Выгружаемся, – скомандовал я, вылезая из кабины.

Ноги подкосились, я едва не упал, успев ухватиться за зеркало. Голова закружилась, пот залил глаза. Лихорадка пекла нещадно.

– Митяй, разгружай… – начал я и осекся. Митяй лежал в кузове. Мёртвый. Жар путал мысли, подсовывал живых вместо мёртвых.

И тут же, поверх мёртвого лица Митяя, качнулась перед глазами гать: Дашины руки в крови, роженица, Петя с котелком и рыжий комок за пазухой. Они ждали меня. А я торчал тут, за версты, и сжигал драгоценное время.

Зыков вскинул на меня глаза, но смолчал. Я мотнул головой, сбрасывая муть, и договорил уже чётко: – Сидоров, разгружай. Пулемёт и ленты – отдельно, их берём.

Зыков тут же подошёл ко мне и молча протянул флягу.

– Пей. Только на донышке, больше нет.

Я сделал глоток тёплой жижи, отдающей металлом. Проглотил, хоть и хотелось выплюнуть, – воды не осталось ни у кого, и это тоже надо было решать. Но кашель на секунду отпустил, и горлу стало полегче.

– Надо уходить в лес, – сказал я, отдавая флягу. – Немцы найдут машины, пойдут по следам. Вряд ли сгоревший мост или остовы грузовиков задержат их надолго. Нам нужна дистанция.

– Куда? – хрипло спросил Зыков. – Да и с чего ты взял…

– С того, – перебил старшину. – Мы знатно пошумели. Плюс ко всему, убитая группа должна была объединиться с Вебером. А дальше – идти на какую‑то акцию. Поэтому, пока что, мы пойдём туда, – я махнул рукой в сторону густого ельника. – Подальше от болота. Найдём сухое место, схоронимся, дождёмся темноты. А там решим, что делать с языком.