Зыков посмотрел на всё это, потом на меня. Кивнул.

– Спорить сейчас не стану, – Зыков подобрал ремень автомата и ещё раз покосился на Кноля. – Но если начнёт шуметь…

– Знаю.

Он ушёл, а я сел обратно на плащ‑палатку. Кноль лежал неподалёку. Я повернулся к нему, посмотрел на кляп между его зубами и прищурился. Связист пялился на меня, и меня это уже начинало раздражать. Причём именно по этому раздражению я понял, что не нравилось в этой ситуации Зыкову. Он не хотел, чтобы рядом находился враг. Он понимал, скольких мы уже потеряли, и собственноручно удавил бы каждого встречного солдата вражеской армии. Но понимал – любой шум, и сюда придёт целая рота.

Я отвернулся от пленника, опять вытащил книжку позывных и раскрыл на той самой странице с пометкой «вечерний доклад в двадцать один тридцать».

– Сегодня ты должен выйти на связь, – я развернул к Кнолю страницу и прижал пальцем время. – В двадцать один тридцать. Сам ты уже никуда не выйдешь. Значит, там узнают, что ты пропал. Или подумают, что ты просто задержался. Но при любом раскладе поймут, что с тобой что‑то не так, и начнут искать.

Он кивнул один раз.

– Поможешь – уйдёшь отсюда на своих ногах, – я присел перед ним и положил «Вальтер» на колено, стволом к его ступням. – Соврёшь или крикнешь – останешься в этом ольшанике. Ходить после этого уже не сможешь.

Он замычал сквозь кляп и несколько раз опустил взгляд на часы, застёгнутые поверх моего рукава. Когда я накрыл циферблат ладонью, Кноль качнул головой и снова уставился на стрелки.

– Время доклада, – я развернул запястье к свету. – Двадцать один тридцать. Они ждут.

Кноль коротко кивнул.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Стрелки показывали десять минут десятого. До доклада оставалось двадцать минут.

Рядом тихо опустился на колени Гена.

– Линию мы оставили целой, – Гена положил на мох контрольную трубку и развёл клипсы пальцами. – Она проходит за тем орешником, вдоль дальнего края ольшаника. Кинем короткий отвод за кусты. Кноль передаст вечерний доклад, а мы услышим обе стороны.

– Двадцати метров хватит? – я провёл взглядом от катушки к ближайшей полосе орешника.

– До дальнего куста – семнадцать. Ещё три останутся на соединение, – Гена прижал провод к земле ладонью, уже выбирая ход под корнями. – Управлюсь за три минуты.

Я посмотрел на Кноля. Он часто кивал, втянув голову в плечи, и всё косился на книжку у меня в руке.

– Врезаем, – я повернулся к Фролу, и старик сразу размотал катушку.

Гена пополз к немецкой линии, укладывая чёрный провод под корни и прижимая сверху мокрой травой. Фрол отпускал витки по одному, не позволяя им цепляться за сучья. Через три минуты Гена вернулся, снял с пальцев грязь и подсоединил контрольную трубку к нашему концу.

– Обе жилы взял клипсами, изоляцию почти не тронул, – Гена протянул мне контрольную трубку. – Приёмник держишь у уха. Когда Кноль заговорит, поднесёшь микрофон к его рту. Если патруль пойдёт по проводу, место врезки увидит только в упор.

Сначала в наушнике шуршала вода. Гена повернул контактный винт, прижал клипсу, и треск стал ровнее.

До половины десятого мы просидели возле трубки. Кноль смотрел на стрелки моих часов, Гена держал ладонь на контакте, а Фрол следил за чёрным проводом, уходившим под кусты. В назначенную минуту линия щёлкнула. Дежурный выждал ещё три минуты и вызвал связиста.

Голос держался спокойно, хотя доклад уже запаздывал.

– Кноль, участок и состояние линии. Причина задержки. Приём.

Я вынул кляп. Гена приставил ствол МП‑40 Кнолю под рёбра, а я прижал приёмник к уху и развернул пластину микрофона к его губам. Связист облизнул разбитую губу, втянул воздух и посмотрел на меня.

– Номер участка, состояние, вода задержала обход, контрольное слово, – выдохнул он по‑немецки, отделяя каждую часть короткой паузой.

Я раскрыл книжку на нужной странице и прижал ногтем строку с номером.

– Читай ровно то, что здесь. После каждого слова я слушаю дежурного. Попробуешь предупредить – Гена нажмёт раньше, чем договоришь.

Кноль подался к трубке всем корпусом, но Гена прижал его плечом к ольхе. Я поднёс микрофон ближе; металлический край стукнул пленного по зубам.

– Участок семнадцать. Линия исправна до северной оконечности. Обход задержан глубокой водой. Контрольное слово… – он назвал короткое слово из шести букв и перевёл дыхание. – Приём.

В наушнике прошёл треск. Дежурный повторил номер участка, сверил контрольное слово и только потом бросил:

– Принято. Заканчивай проверку натяжения. Навстречу тебе для ревизии линии вышел комендантский патруль. Доложишь им повреждения на месте.

Кноль закрыл глаза. Гена сильнее упёр ствол ему в бок, а я уже хотел приказать оборвать соединение, когда дежурный добавил:

– И поторапливайся. Завтра в шесть ноль‑ноль начинается общая зачистка квадрата. К этому часу все инженерные линии должны работать.

«Твою мать…»

Услышанное «напоследок» мне ужасно не понравилось. Ибо… что это ещё за зачистка такая? Мы ведь все следы…

Но для прочёса немцам уже не требовался наш след – достаточно было пройти болото по краям, согнать людей в воду и ждать, кто из неё выберется.

– Зачистка, – спокойно начал я. – Связист, ответь мне, где она начнётся?

Кноль уставился на меня, гадая, что дальше будет. Молчал, фашист проклятый, и лишь после того, как я повторил вопрос, он дал ответ:

– С запада пойдут. От хутора Козлово к топям.

– К топям, значит… – я подался вперёд, вспоминая карту. – Подожди‑ка, а центр? Они пойдут в Замошье?

Он чуть заметно качнул головой. На его лице проступила кривая, усталая усмешка.

– Зачем нам Замошье? Там вода, а наши пойдут по периметру, по твёрдой почве. Они будут выжигать края, чтобы загнать тех, кто сбежал, вглубь. Вы… – он кивнул в сторону невидимой гати, – вы в центре. Вас это не касается. Командование не хочет тратить солдат в болоте. Вы здесь всё равно умрёте.

Я переводил своим все ответы немца, и по лицам бойцов было видно: ещё пару таких «слов» – и они его собственноручно удавят.

– Значит, нас они не тронут, – глухо произнёс Тарасов, стоявший за моей спиной.

– База, – я снова повернулся к немцу. – Откуда они выходят? Где штаб обер‑лейтенанта? Или кто там у вас?

Кноль закрыл глаза.

– Лесничество, – наконец сказал он. – Бор в пяти километрах на западе от железнодорожного полотна. Каменное здание, бывшая контора. Там связь, там штаб. Оборона по периметру – два пулемёта, минное поле на подъездах.

– Сколько людей? – спросил Зыков, подходя ближе.

– Двадцать. Может, тридцать. Сами вы туда не дойдёте, да и толку?

– Заткнись, – бросил Зыков, хоть немец его не понял.

Кноль замолчал. Он и так сказал слишком много, но сказал это так, как говорят вещь, выторговывая себе ещё один день жизни. Верить ему целиком было нельзя: пленник продаёт правду кусками, а иногда вместе с ней подсовывает нужную ему ложь. Пока слова совпадали с картой и тем, что мы услышали по линии. Остальное придётся проверять ногами.

Гринь вышел к нам, когда до рассвета оставалось часа полтора, не больше.

Я сидел на корне у края ольшаника, привалившись спиной к мокрому стволу, и жевал кору. Даша укладывала Архипа на свежий лапник – старик не стонал, но дышал так, что каждые два вдоха из горла выходил тонкий свист, похожий на пар из щели в трубе. Фрол дремал сидя, уронив подбородок на грудь и перехватив пустой мешок ремнём. Кноль лежал под ольхой, связанный, с кляпом в «пасти».

Гена первым услышал плеск. Поднял руку – все замерли. Потом кивнул: свой.

Гринь вынырнул из камышей без единого лишнего звука, только вода стекла с него тёмной лентой. Правая ступня была сбита до мяса, пальцы синие, и он ступал на внешнюю сторону подошвы, бережно, как ступают по горячим углям. Через плечо висела немецкая, армейская сумка, с потёртым ремнём.