Среди того, что мы забрали, была масса всего интересного, но я… зациклился только на одном документе: на журнале Шварца, в который он вписывал данные по квадратам, постам и патрулям.

Я раскрыл журнал. У Шварца был очень аккуратный почерк, так что с моими познаниями письменного немецкого проблем не было. Не было этих тупых букв, которые написаны были через жопу, и хрен бы…

– Так, приведи Келлера, – велел я Сидорову после пяти минут изучения.

Вскоре радист опустился на пол, привалившись к стене, и смотрел на журнал молча.

– Келлер, – я перешёл на немецкий. – Сегодняшняя суточная таблица где?

– Осталась в аппаратной, – ответил он без запинки. – Вы бросили её в огонь вместе с шифровальными блокнотами.

– А завтрашняя?

– В железном ящике.

– Который я сжёг.

– Да, – он опустил взгляд.

– Значит, от имени Шварца мы больше ничего не передадим?

– Из этого поста – нет. Без таблицы и контрольных листов И‑3 не примет передачу.

Я закрыл журнал. Приказ выполнен – отмена подтверждена, авианалёт отменён. Журнал Шварца содержал данные по всем постам, маршрутам и системе связи. Это был чертёж вражеской машины, и каждый лист в нём стоил дорого.

– Сложи обратно, – я протянул журнал Сидорову. – Всё – в мешок.

Гена собрал бумаги, затянул горловину и сел, привалившись к стене.

Тарасов ввёл в горницу Шварца и Рота. Шварца посадил в углу, Рота оставил у двери, а сам встал так, чтобы видеть обоих.

В дверном проёме появилась Марта. Она принесла отцовскую рубаху – старую, выстиранную, из грубого полотна, и чистую полосу ткани. Протянула мне.

– Вот. Рубаха отца, и это… на ногу.

Краузе, сидевший на полу, поднял голову. Он посмотрел на Марту и заговорил по‑немецки, тихо, с тем почтением, которое у немцев появляется, когда они обращаются к женщине:

– Спасибо вам. Вы очень добры.

Марта посмотрела на него. Потом – на его повязку, на его лицо. И ответила по‑немецки. Чисто, почти без акцента – только отдельные твёрдые согласные выдавали польское происхождение:

– Пожалуйста. И перестаньте пачкать пол кровью, я устала его намывать.

Краузе опешил, потом его губы едва заметно дрогнули, и он отвёл взгляд. Учитель истории из Франкфурта улыбнулся, потому что польская портниха, чинящая немецкие мундиры в чужом доме, сделала ему замечание на его родном языке.

Шварц, сидевший в углу, попробовал обратиться к ней как старший – глухо, сквозь кляп, но с той интонацией, к которой он привык в комендатуре. Марта не дослушала. Она забрала чашку, которую собиралась поставить возле него, и отдала Келлеру. Шварц замолчал.

Вот тут я кое‑что увидел и понял. На столе стояла недоеденная холодная картошка, три штуки, в жестяной миске, с потемневшими краями. У окна стоял узел, уже явно собранный, перевязанный верёвкой, готовый к дороге.

– Ты собиралась уходить? – спросил я.

– Собиралась… только не думала, что придётся уходить сегодня.

– Куда?

– К сестре, в деревню.

– А почему сегодня?

– А ты сам как думаешь? – она прищурилась. – Пришёл ты, с пленными… как ты думаешь, когда патруль начнёт прочесывать дома?

Чёрт, вот тут я, конечно, не подумал… но…

– Как вы собирались уйти? – я кивнул на машинку. – Ты же явно её не бросишь?

Ответом был короткий кивок, после которого наступила тишина. Она не торопилась с ответом, поглядывая на моих пленников. Так что… ответ я услышал чуть позже, она шептала мне на ухо:

– Антон Рымша обещал нас вывести…

– Это кто?

– Колесник с улицы Бригидской. Он возит отремонтированные подводы на южную окраину. У него там мастерская… он обещал взять нас с отцом и машинку при ближайшем выезде. Но… придётся обратиться к нему сегодня.

– Рымша далеко?

– Через два огорода, – она говорила с удивлением, словно я должен был это знать. – Стас… из окна же видно…

«Чёрт… не хватало ещё, чтобы она засомневалась во мне… хотя, можно сослаться на контузию, если начнёт спрашивать».

– А ему можно доверять?

Она посмотрела на меня тем взглядом, который бывает у людей, переживших оккупацию.

– Стас, что с тобой? Твой дед же…

– Контузия, – тут же сообщил я. – У меня в башке – просто мясо, не иначе… в памяти… одна стрельба, да убийства врага… прости, я правда мало что помню, а если и помню, то кусками.

Через пять минут разговоров о жизни она отвела меня обратно на кухню и показала, где работает тот самый Антон. Из окна, выходившего в сад, действительно была видна мастерская, которая представляла собой приземистый сарай с двускатной крышей, отделённый от нас двумя огородами.

– Пусть твои люди уведут их отсюда, – она кивнула на пленных. – Стас… поехали с нами? Зачем тебе всё это? Люди… стрельба… пленные… Я знаю место, где нас примут и где мы будем в безопасности.

Я стоял у кухонного окна и смотрел на тот самый сарай с двускатной крышей, где ворота были распахнуты настежь. Да не просто так…

«Твою же ж…»

К этим воротам шли немецкие солдаты. Их было трое, ефрейтор, как я успел определить, шёл впереди, двое за ним, с карабинами на плечах. Шли не торопясь, по‑хозяйски, как ходят люди, которые знают, что здесь им никто не посмеет перечить. Ефрейтор указал на ворота мастерской, что‑то бросил через плечо, и один из солдат отделился, встал у забора, повернувшись лицом к улице. Второй остался у ворот.

– Марта, – я обернулся. – Солдаты идут к Рымше.

Она выронила полотенце, которым вытирала руки. И по одному выражению её лица было видно: в голове у неё промелькнуло лишь одно…

Всё, конец… никто никуда не поедет…

– Стас… – прошептала она и бросилась к окну, оттолкнув меня плечом.

Я не сопротивлялся. Она смотрела в то же окно, и пальцы её вцепились в подоконник.

– Нет, – она произнесла это ещё тише. – Нет, нет, нет… он же обещал. Нам нужно сегодня… а если…

«Хм, либо это просто проверка, либо он что‑то обещал. А может, что‑то натворил. Смысл паниковать?»

– Марта, выдохни и послушай меня, – я положил руку ей на плечо. – Сколько ему нужно, чтобы закончить подводы?

– Не знаю! Он сказал – к обеду будут готовы! Три подводы, одна со сломанной осью… и мы завтра… или послезавтра…

Она начала паниковать. Заикаться… трястись… Понимая, что сейчас она могла сделать какую‑либо дурость, я развернул её к себе и посмотрел прямо в глаза:

– Я уверен, они пришли за подводами, а не за ним. Он полезный человек, как и ты… понимаешь?

Она начала поскуливать.

– Пожалуйста. Просто успокойся!

– Ты не знаешь, – она аж зарычала. – Ты не знаешь, что они делают, когда им нужно что‑то срочное… ты не знаешь, ты не видел!

«Как это не видел? Всё я прекрасно видел…»

– Марта! – мне пришлось её встряхнуть. – Я знаю, что они делают. Я знаю лучше, чем ты думаешь! Но если мы сейчас выскочим туда всем скопом – мы погубим и Рымшу, и себя, и твоего отца. Понимаешь? Просто – успокойся, я сейчас что‑нибудь придумаю.

Тарасов стоял в дверном проёме, и по его лицу я видел: он считает ситуацию отстойной. И он был прав. У нас было четверо пленных, двое из которых связаны, один из которых – Шварц, которого ищет весь гарнизон. Соваться таким составом на разведку – это означало подписать себе смертный приговор.

Так теперь ещё солдаты у мастерской колесника, который – единственный человек, способный вывезти Марту с отцом и швейной машиной. А может, и нас тоже… и Мишу не волновала судьба Марты и её отца, я был уверен.

– Огромный риск, – коротко резюмировал Тарасов. – Делать нам там нечего.

– Если что‑то случится с Рымшей, – ответил я, не оборачиваясь, – Марта с отцом никуда не уедут. Ни сегодня, ни завтра. Ни вообще. А ещё есть шанс, что он сможет вывести нас всех, понимаешь?

Марта посмотрела на меня. Я видел, как она решала: верить или нет. Потом отвернулась к окну.