Слава взял передние концы жердей, Сидоров – задние. Алёха застонал, голова дёрнулась, но глаз он не открыл.

Они спустились по лестнице на инспекционную площадку. Тарасов дождался, пока носилки скроются под пролётом, рванул защёлку крышки MG‑34 и попытался добраться до замка. Защёлка не поддалась мокрым пальцам. Он ударил по ней ладонью.

– Брось! Вниз! – приказал я.

Капитан оставил пулемёт, подхватил автомат и вещмешок и побежал к лестнице. Я задержался во дворе на несколько секунд: проверил восточную просеку, телефонную будку и дорогу.

Три фонаря исчезли между деревьями. Пусто.

Я спустился к Фролу.

Он уже закончил. Шесть шашек сидели в гнёздах и вдоль края опоры, стянутые детонирующим шнуром. Электродетонатор входил в центральную связку. Полевой провод тянулся за каменный выступ, где лежала подрывная машинка.

– Цепь проверил?

– Проверил. Сработает.

– Тогда уходи к машинке. Жди моей команды.

Фрол пополз за выступ. Я остался у края площадки и смотрел, как люди переходят канал.

Слава и Сидоров несли плащ‑палатку по колено в воде. Слава дважды споткнулся, но каждый раз удерживал жерди. Тарасов шёл сзади и поддерживал носилки за середину, когда течение тянуло Алёху в сторону.

На противоположном берегу показался Гринь. Он уже спустил Рота и Язэпа к воде. Рот стоял со связанными руками, кляп висел на шее. Язэп держался за куст и дрожал всем телом.

– Вверх по руслу! – крикнул я вполголоса. – Не ждать!

Гринь дёрнул Язэпа за плечо. Тарасов взял Рота под локоть. Слава и Сидоров развернули носилки вдоль канала.

И тогда на восточной просеке появился свет.

Один фонарь. Он двигался быстро, почти бегом. Один из троих дозорных возвращался к посту раньше остальных.

Я поднял руку, предупреждая Фрола.

Немец вышел из‑за сарая, остановился посреди двора и огляделся. Увидел пустой пулемёт, раскрытую дверь дома, брошенную возле грузовика винтовку Беккера.

– Вебер! – крикнул он. – Беккер!

Ответа не было.

Он побежал к дому. Влетел внутрь и почти сразу выскочил обратно. Теперь уже с винтовкой в руках. На крыльце поскользнулся, едва не упал, затем увидел работающий прожектор.

Немец подскочил к двуколке, схватился за рукоять и развернул отражатель вверх по руслу. Белый луч заметался по воде, зацепил кусты и выхватил тени: Славу и Сидорова с носилками, Тарасова с Ротом, Гриня, толкавшего перед собой Язэпа.

Немец закричал и бросился к MG‑34.

До пулемёта ему оставалось шагов десять. До наших в луче – меньше ста метров. Ещё несколько секунд, и он развернёт ствол вдоль воды.

Я выхватил «Вальтер», поймал в прорезь целика его спину и выстрелил. Пуля взбила грязь у правого сапога. Немец пригнулся, но продолжил бежать. Я нажал ещё раз. Вместо выстрела сухо щёлкнуло: затвор не дошёл вперёд, в щели блестела вода вперемешку с чёрной крошкой земли. Передёрнуть его и снова прицелиться я уже не успевал.

– Фрол, готовься! – крикнул я.

Солдат добежал до треноги, схватился за рукояти и рванул пулемёт на себя.

– Командир! – отозвался Фрол из‑за опоры. – Носилки ещё под пролётом!

Я увидел Сидорова. Он обернулся на крик, понял, куда побежал немец, и попытался ускориться. Слава оступился. Плащ‑палатка качнулась, Алёха едва не ушёл в воду.

Пулемётный ствол начал поворачиваться к каналу.

Если дать им ещё пять секунд, немец положит всех одной очередью.

– Подрывай!

– Командир, они ещё не отошли!

– Подрывай!

Первым пришёл удар, а не звук – по крайней мере, мне так показалось. Сначала что‑то вдавило меня в бетонную площадку так, что грудь сжалась, а уже потом пришёл рёв. Я открыл рот, но не слышал собственного крика… да и кричал ли я? Не знаю. Боль была просто чудовищной.

Правая опора, в которую Фрол заложил шашки, треснула. Из неё вырвало кусок кладки, край пролёта просел, удержанный перекошенным настилом. Пулемётная тренога, которую секунду назад обхватывал немец, сорвалась вместе с краем дороги и пропала в водовороте. Самого немца я не видел. Либо накрыло обломками, либо утащило под воду. После такого он вряд ли мог выжить.

А пролёт ещё держался.

Под ним Слава рухнул на колено. Передняя жердь выскочила из ладони, носилки дёрнуло, и Алёха боком черпнул воду. Сидоров подхватил плащ‑палатку плечом. Тарасов бросил Рота Гриню, влетел под балки и схватился за свободный конец. Втроём они выдернули носилки из‑под пролёта.

Только тогда конструкция протяжно застонала. Край пролёта ухнул в русло, увлекая за собой щебень и куски настила. Камень лёг туда, где секунду назад находился Алёха.

Прожектор, стоявший на двуколке, опрокинулся. Луч мазнул по небу, по деревьям, ослепил меня на миг и погас. А там… во дворе, было ещё хуже. Грузовик завалился набок, тент сполз, обнажив пустой кузов. Сарай просел: крыша поползла вбок, брёвна разъехались. Из‑под навеса полез дым от разлетевшихся банок с горючим.

В ушах стоял сплошной звон. Высокий, тонкий, непрекращающийся, как будто кто‑то прижал струну к железу и не отпускал. Я перевернулся на бок, сплюнул, потом поднял голову и посмотрел на русло.

Люди уходили. Гринь тащил Язэпа за шиворот, цепляясь за корни. Тарасов гнал Рота впереди себя, пинками направляя его в воду. Слава и Сидоров несли носилки – Алёха на плащ‑палатке раскачивался между ними, голова свесилась, но Сидоров перехватил жердь ниже и удержал. Они были в тридцати шагах от поворота канала, за которым открывался берег.

– Фрол! – я не слышал своего голоса. Крикнул ещё раз, громче: – Фрол!

Старик лежал за каменным выступом, скорчившись. Я подполз и тронул его за плечо. Он поднял голову… жив… жив!

– Вставай. Уходим.

Он поднялся, опираясь на моё плечо. Ноги подкашивались, но шёл сам. Мы спустились с площадки в воду, и холод схватил за поясницу так, что дыхание перехватило. Русло ручья вело на север, прочь от дороги, прочь от пожара и рухнувшего моста. Я шёл последним, и каждый шаг стоил усилия: вода доходила до бёдер, течение тянуло за ноги, а тело после взрыва работало плохо – руки дрожали, колени подгибались, перед глазами плавали яркие круги.

За поворотом канала нас ждал Гринь. Он стоял по пояс в воде, придерживая Язэпа, который обмяк и повис на его руке, как мокрая тряпка. Рот сидел на берегу, привалившись к корню. Тарасов стоял над ним с ножом.

– Все? – я упёрся ладонью в мокрый корень, удерживая равновесие.

– Все, – Тарасов указал подбородком вверх по руслу. – Слава и Сидоров ушли вперёд. Носилки несут.

Я оглянулся. За спиной, над рухнувшим мостом, поднимался столб дыма. Бетонные обломки торчали из воды, сарай на берегу догорал. «Опель» лежал на боку, из‑под капота валил чёрный дым. Двор поста был завален щебнем, обрывками брезента и патронными ящиками, разлетевшимися от взрыва.

– Идём. Далеко немцы, конечно, не уехали, но моста у них больше нет.

Мы двинулись по руслу. Язэп плёлся впереди, поддерживаемый Гринем. Фрол замыкал, волоча ноги, но держа автомат на изготовке. Рот шёл между мной и Тарасовым. Связанные руки он прижимал к животу, и каждый шаг давался ему с трудом – спотыкался, падал, вставал. Тарасов поднимал его рывком за здоровое плечо и толкал вперёд.

Через полверсты русло вывело нас к старой вырубке. Лес здесь был редкий, сосновый, с сухой хвоей под ногами. Язэп, не дожидаясь команды, повернул вправо, на едва заметную тропу, и повёл нас по гриве. Я не спрашивал, куда – он знал дорогу к смолокурне, и сейчас это было единственное место, куда мы могли идти.

Слава и Сидоров ждали нас на краю вырубки. Носилки стояли на земле, Алёха лежал неподвижно. Сидоров сидел рядом, придерживая его голову набок.