– Так, что за эшелоны? – я включился в диалог.

Гена оторвался от двери и подошёл к нам. Руки его тряслись. Он достал из кармана скомканный, мокрый кусок бумаги и разгладил его на колене. На бумаге – карандашные каракули: время, чёрточки, цифры.

– Считал вот. Я по каменной мостовой шёл, в канаве прятался. А там, за насыпью, – составы. Один, второй, третий. Лежал в кювете, пока два эшелона мимо прошли. Первый – платформы с техникой. Танки, тягачи, пушки на прицепах – в темноте толком не разобрал, но много, платформ двадцать. Второй – теплушки. Личный состав. Часа полтора назад шли, я время черкал.

– Молодец, что считал, – сказал я. – Это дороже автомата. Куда шли?

– На восток, – кивнул Гена. – К переправе. И у моста ещё бригады пути ковыряют, ремонтники. Охраны на перегонах вдвое против прежнего.

Он замолк, задумался о чём‑то, потом добавил:

– Ещё у моста что‑то перегружали. Ящики какие‑то.

– После того, что мы устроили в больнице, они теперь свои запасы стерегут как зеницу ока, – сказал я. – А техника с пехотой на восток – дело обычное, их тут каждый день гонят. Меня другое цепляет.

Я переглянулся с Зыковым. Тот и так всё понимал.

Дело было не в том, куда шли эшелоны. Дело было в том, что вокруг станции сейчас – столпотворение. Разгрузка, ремонтники, охрана в два кольца. И если мы полезем к путям напролом, нас там перемелют, даже не заметив.

– Значит, к станции не суёмся, – заговорил я быстро, чувствуя, как адреналин прогоняет усталость. – Обходим стороной, полем и оврагами. И уходим сейчас, пока эшелоны не разгрузили, а солдаты не рассыпались по округе. Гена, ты молодец. Зыков, собираем людей. Немедленно.

В этот момент со стороны поля раздался лай. Не далёкий отголосок – близкий, яростный.

– Нашли след, – Архип произнёс это тихо, но все услышали. – Идут по колее от тележки. Говорил я, что след останется.

Гена вскинулся, побледнел:

– Или я их за собой… чёрт, может, не сбил до конца.

– Потом разберёмся, – отрезал я. – Сейчас – уходим.

Я подтянулся к щели в стене, держась за брёвна. Сквозь неё было видно тёмное поле и кустарник на краю. В просветах между ветками мелькали фонари. Два, три, четыре. Они двигались цепью, огибая старое кладбище и направляясь прямо к риге.

– Hier entlang! – донёсся до нас громкий голос. – Sie sind hier! (Сюда! Они здесь!)

Они шли быстро. Собаки заливались лаем, немцы переговаривались, звякало снаряжение. Время вышло.

– Подъём! Уходим! – скомандовал я. – Бросаем всё, кроме оружия и раненых!

Группа моментально отреагировала на приказ. Кто‑то подхватил Воронова, кто‑то – Гаврилова. Костя взялся за конец носилок, молодой санитар – за другой. Прохор, придерживая бок, всё же подставил плечо ковыляющему бойцу. Рыжий, стиснув зубы, ухватился за второй край. Гена вытащил из‑под плаща немецкий автомат – подобрал, видно, у мельницы в переполохе – и передёрнул затвор.

– Зыков, тыл! – крикнул я. – Прикрываешь! Гена, веди к оврагу, в сторону от путей!

Мы выскочили через заднюю стену риги, в проломе, который Архип нашёл ещё раньше. Ноги путались в высокой мокрой траве.

– Schnell! Sie sind hier drüben! – крикнул кто‑то из немцев. (Быстро! Они здесь!)

Луч фонаря скользнул по мне, осветил на миг дорогу перед глазами.

«Твою же мать!»

Я упал в траву, перекатился. Тарасов, бежавший рядом, развернулся и дважды выстрелил из ТТ. Фонарь, который «нашёл» меня, тут же упал, раздался крик и звук падающего тела. Только вот… всё, позицию мы сдали.

– Halt! – рявкнули в темноте, уже вслед. – Halt!

– Бежим! – просипел я, поднялся и рванул вперёд.

Первые метры я держался на адреналине. Ноги несли сами, злость гнала. Но уже на второй сотне тело вспомнило, что оно едва живо. Дыхание рвануло горлом, в груди забулькало, перед глазами поплыли круги, и земля качнулась под ботинками. Я споткнулся, полетел вбок – но Архип уже был рядом. Подхватил под мышку, потащил, не давая рухнуть.

– Держись, командир, – выдохнул он мне в ухо. – Немного осталось.

Мы неслись через поле, спотыкаясь о кочки, проваливаясь в ямы. Впереди чернел овраг, заросший кустарником. За спиной свистели пули, немцы открыли беспорядочный огонь, пытаясь понять, куда именно мы побежали.

Архип, дотащив меня до гребня, на миг оставил, вскинул трофейную винтовку, прицелился. Грянул выстрел. Один фонарь, маячивший на краю поля, дрогнул и упал.

– Гранату! – крикнул Зыков.

Старшина швырнул немецкую «колотушку» в сторону преследователей. Раздался глухой хлопок, и на несколько секунд стало тихо. Немцы залегли. Следом Гена метнул вторую, из трофейных. Время, которое мы выиграли, хватило, чтобы скатиться в овраг и нырнуть в темноту кустов.

Меня сволокли вниз по склону, я приземлился на четвереньки, хватая ртом воздух. Подняться сразу не смог. Так, на карачках, и выхрипел:

– В воду. По руслу, вниз – сколько выдержим. Собаки след потеряют.

Мы побежали по дну оврага, по щиколотку в грязи. Носилки раскачивались, раненые стонали, но мы не останавливались.

Через некоторое время над головой вновь засвистели пули. Немцы не видели нас, били вслепую… и кто‑то из наших вскрикнул и осел.

– Кто? – просипел я, но Зыков уже подхватил упавшего под руку.

– Ходячий, зацепило ногу. Тяну!

– Не бросать! – Архип снова вздёрнул меня на ноги. – Идём!

Через сотню шагов, у поворота русла, я всё‑таки заставил остановиться на десять секунд.

– Считаемся, – прохрипел я. – Быстро.

Считались на ходу, вполголоса, передавая по цепи. Все были. Раненного в ногу тащили двое. Тяжёлые – на носилках и на спине, живые. Никого не потеряли. Пока.

– Дальше, – выдавил я. – Давай, давай.

– Давай, давай, давай! – шипел Зыков, подталкивая в спину отстающего.

Вскоре Гена вывел нас к разрушенному дому на другом краю поля.

– Отсюда можно уйти по развалинам, – прорычал он. – Передышка?

– Какая на… й, передышка? – прохрипел я. – В воду, я сказал. По ручью. Собаки в развалинах нас за минуту вынюхают.

Мы свернули к руслу. Холодный воздух драл горло, каждый вдох резал под рёбрами, ноги не слушались, но мы шли по воде. Сзади всё ещё стреляли, но уже не по нам, а наугад. Люди хрипло дышали, устав от этого марш‑броска.

И вот тут собаки начали отставать. Сначала растерянно заметались по берегу, потеряли след, потом лай захлебнулся и отдалился. Вода сделала своё.

Небо над станцией уже серело – не рассвет ещё, но его предвестие. Где‑то там, за спиной, гуднул паровоз, длинно и тяжело. Эшелон вышел на восток.

Я слушал этот гудок, скорчившись на плече Архипа, и думал не про немцев за спиной. Про рельсы. Про то, что вся эта силища, что немец гонит на восток, идёт по одной ниточке. По железной дороге.

Мысль мелькнула и пропала – сейчас было не до неё. Сейчас надо было просто дотащить своих до леса…

Уважаемые читатели, сегодня день ВМФ. А один из соавторов, моряк. Бурдин. Поэтому, я сегодня буду пьяный, красивый, и счастливый! Завтра выходной) 

Из ручья мы выбрались, когда небо на востоке уже отдавало серым.

Вода была холодная, а воздух – ещё холоднее, и людей начало трясти сразу, как только перестали двигаться. Сапоги полные, портянки – тряпки, шинели тянут вниз. Хуже всего пришлось тем, кто нёс: у носильщиков руки уже не разжимались, их приходилось разгибать чужими пальцами.

Я сидел на корточках у куста и пытался понять, где заканчиваюсь я и начинается озноб. Так и не понял.

Адреналин, который тащил меня всю ночь, кончился. Просто взял и кончился, как патроны в обойме – только что были, и вот уже пусто. И пришло всё разом: жар, ломота, звон в затылке и поганенькая такая мысль – ляжешь сейчас, уже не встанешь.

Значит, ложиться нельзя. Вот и вся моя стратегия на утро.

– Четверть часа, – сказал я. – Отжать портянки, перевязаться, поесть, если есть что. Костя – раненые. Зыков – считай людей и что у нас на руках.