Я поднял голову, моментально успокоился и ответил, на немецком, но коротко, без пояснений. Этот солдат и так всё видел.

– Из хозяйственного крыла. Увозим раненых и убитых на место сбора. Приказ обер‑фельдфебеля.

Голос у меня был усталым, и это сработало бы само по себе. Немец должен был поверить и пропустить нас, но тут случилось то, чего я боялся.

Один из тяжёлых, лежавших под шинелью, застонал. Звук был тихий… но солдат тут же вскинул винтовку.

– Tuch runter. Zeig, was da drunter ist, – потребовал он. (Убери ткань. Покажи, что там под ней.)

Я не стал спорить. Пожав плечами, медленно откинул грязную простыню, которая прикрывала тела. Под ней лежала убитая женщина. Я не вглядывался в неё. И так, в горле стал ком, а в груди что‑то неприятно кольнуло. Больно это – находиться рядом с трупами.

– Sie ist tot, – произнёс я, глядя солдату в глаза. – Wir bringen sie zum Sammelplatz. (Она мертва. Мы отвозим их к месту сбора).

Только вот солдат всё равно не мог уняться. Шагнул к нам ещё ближе. Уставился на эту бедную женщину и начал осматривать телегу «глубже». Видимо, что‑то в его башке кольнуло, и он понял, что у нас могут быть не только тела, но и что‑то другое.

И в этот момент Рыжий вступил в игру. Он явно понимал, что дело может закончиться очень хреново и шагнул к нам. Сделав вид, что ему очень плохо, он рванул на себя край тележки и сделал вид, что споткнулся. Следом, он упал на колено, бормоча что‑то невнятное. Я слышал только маты, что‑то про уродов в этой серой форме, и что‑то про кузькину мать.

К слову, действиями одноглазого, получилась настоящая, живая неразбериха. Крики, ругань на смеси языков, торопливые объяснения. Санитар, будто поправляя тряпьё, перевернул стонущего на бок и вдавил ему ладонь под лопатку – стон оборвался. Тарасов придерживал край, а я пытался удержать Рыжего, который раскачивался на коленях, как пьяный. Театральное представление сработало как надо.

– Он контужен, – сухо произнёс я. – Простите нас!

Молодой солдат у тележки отшатнулся, раздражённо замахал рукой. Затем, потребовал, чтобы мы прекратили этот шум. А затем и вовсе – психанул и потребовал, чтобы мы убрались с дороги.

Казалось, всё получилось, только вот спустя мгновение, сзади раздался голос. Я обернулся и увидел солдат в дальнем конце улицы. Они шли быстро, и это был очередной немецкий наряд.

Рыжий не видел подходящих солдат, он стоял на коленях, уткнувшись взглядом в мостовую. Но он чувствовал… не знаю, как объяснить это иначе. Он чувствовал, что что‑то изменилось, и сделал то, чего я от него не просил, но что оказалось лучше любого приказа.

Он споткнулся снова, на этот раз рухнул всем телом на мостовую, потянув за собой тележку. Тарасов и санитар едва успели схватиться за борта, чтобы не опрокинуть поклажу. Тележка накренилась, простыни съехали, обнажив чью‑то безжизненную ногу в разорванном сапоге.

– Mist! – выругался молодой солдат у поста.

Он махнул рукой своим товарищам и заорал на подходящий наряд, требуя объяснений – почему те гонят людей сюда, к перевалочному пункту, где и без того тесно. Вокруг поднялся гул. Немцы переругивались между собой, и этот шум был нашим спасением, потому что в нём тонули все остальные звуки и стоны, и скрип колёс, и стук моего сердца, который бил мне прямо в горло.

У нас оставались секунды.

– Тянем, – прошипел я сквозь зубы.

Мы рванули тележку вперёд. Рыжий поднялся… как именно, я не видел, кто‑то из ходячих подхватил его под руку. Я шёл впереди, не оглядываясь. Мы миновали пост.

И слава тебе, госпожа Удача, никто не крикнул «стой», никто не схватил за рукав. Молодой солдат уже повернулся к нам спиной, продолжая ругаться с подошедшим нарядом, и его внимание было приковано к перебранке, а не к грязной тележке, которая укатывалась в темноту.

Мы вышли из зоны внимания немцев и это… было что‑то восхитительное, будто с шеи сняли петлю, после осознания, что всё может закончиться прямо сейчас.

– Не останавливаемся, – бросил я через плечо. – Не смотрим назад!

Мы двигались вместе с потоком ещё минут десять. Мимо проходили санитары с носилками, мимо тащились рабочие с грузом, мимо проехал немецкий фургон, и никто не обращал на нас внимания. Потому что мы ничем не выделялись!

Наконец, у перекрёстка, где дым стоял особенно густо и руины подступали к самой дороге, мы свернули. Отделились от потока, нырнув в узкий проём между двумя обрушенными стенами и попали в мёртвый квартал.

Почему мёртвый? Да потому что, дома здесь были без окон, улицы были завалены обломками бетона, мертвецами. Вокруг была разруха… а ещё, здесь было глухо. После стрельбы, шума улиц, после рёва моторов немецких машин звуки будто отступили – доносились только редкие разрывы где‑то за спиной, и от этой глухоты сильно давило по нервам. К тому же, здесь стоял такой смрад, который даже описывать не хотелось.

Но самое главное, здесь не было чужих глаз, патрулей, собак. И ради отсутствия внимания, можно было и потерпеть эту вонь.

Наконец, за очередным поворотом, среди разросшегося кустарника и пожухлой травы, показалась старая рига. Она стояла на краю поля – тёмная, с покосившейся крышей, которая просела с одного края так, что казалось, вот‑вот рухнет.

Когда наша оборванная процессия выкатила тележку из‑за угла сарая, показался Зыков. Он, разглядывая нас… открыл рот и просипел:

– Вы как будто из‑под земли вылезли, – хрипло произнёс он.

Я устало кивнул. Говорить не было сил.

– Почти, – выдавил я.

Тяжёлых сняли с тележки и перетащили внутрь риги. Внутри пахло сухим сеном, старым деревом и сыростью – запахами, которые были настолько обычными, настолько мирными, что от них хотелось плакать. Кто‑то из бойцов сел на землю, привалившись к стене. Кто‑то просто упал на колени, не в силах стоять. Санитар тут же принялся за работу, достал сумку, начал разворачивать бинты. Рыжего усадили у стены, и он сразу отключился: голова упала на грудь, руки повисли вдоль тела. Тарасов опустился рядом со мной, положив на колени пистолет. Архип устроился у входа, выставив наружу ствол трофейной винтовки.

Зыков подошёл к тележке. Осмотрел ржавые борта, грязные тряпки, покрывавшие мёртвых и живых вперемешку, следы на пыльной земле.

– Это был единственный способ? – наконец, спросил он. – С… мертвецами?

– К сожалению, да, – устало ответил я. – По‑другому, мы бы не вышли… пришлось взять с собой, чтобы влиться в общую колонну.

Зыков ничего на это не ответил, лишь кивнул спустя пару секунд, после чего развернулся и пошёл к входу, где сидел Архип. Они обменялись несколькими фразами, которые я не расслышал. После чего, я выдохнул. Закрыл глаза и попытался успокоиться.

– А Гена? – вспомнил я вдруг и разлепил веки. – Сидоров вышел?

– Нет его, не приходил, – Зыков отвёл взгляд в сторону тёмного угла риги, где на ворохе гнилой соломы лежали раненые.

Я промолчал. Говорить не было сил, да и спорить с очевидным не хотелось. Гена не появился у установленного места. Я надеялся, что он просто задерживался, но не… не хотел думать, что с ним что‑то случилось. За последнее время, Сидоров стал мне очень дорог, как боевая единица и как человек.

Навязчивая мысль, что он больше не придёт, лезла в голову сама. Я не стал с ней бороться. Просто загнал её туда, откуда доставать некогда.

«Гена – потом, – сказал я себе. – Сейчас – раненые, охранение, выход. Начну думать про него, не сделаю ни того ни другого.».

На удивление, это сработало. Я выдохнул и повернулся к старшине.

– Пока сидим – докладывай. Люди, раненые, боезапас, охранение, выход. Всё коротко.

Зыков присел на корточки рядом, заговорил ровно, по‑солдатски:

– Всего под двадцать. Из них пятеро сами не идут: двое на носилки, один на спину, ещё двое – доковыляют, если вести под руку. Патронов навалом, взяли на складе. Носилки из жердей готовы, вещмешки собраны. Охранение – Архип у входа, я по тылу. Выход через задний пролом, Архип его ещё днём приметил. Готовность – пять минут.