Надо было торопиться. В любой момент из леса могли выскочить собаки. Мне нужно было подтверждение, что мы рискуем не зря.

Взгляд зацепился за короткую запись на полях со вчерашним числом:

«Русский пленный с восточной канавы. Доставлен 19:40 на мостовой пост для опознания. Категория 2. Передан обер‑фельдфебелю Веберу».

Восточная канава? Это же место, откуда ушёл Гринь после перестрелки. Место совпадало. А вчерашняя дата и время – девятнадцать сорок – означали, что после исчезновения Славу больше суток держали где‑то ещё и только потом доставили на пост. Имени в записи не было, но теперь это уже ничего не меняло.

У них был Слава, пропавший после той перестрелки. По крайней мере вчера вечером он ещё был жив.

Я перевернул страницу. Поднёс к свету вклеенный машинописный лист, вчитываясь в казённые фразы:

«В случае отсутствия вечернего ответа лесничества после 22:00 резерв мостового поста принимает участок под ответственность. Западные дороги закрыть. Пленных категории 2 с первой утренней колонной отправить в комендатуру для передачи в тыловую зону».

Я перечитал текст дважды. Приказ уже вступил в силу. Резерв мостового поста перекрыл дороги. До рассвета часа три, а с первой утренней колонной Славу увезут в тыл. Комендатура, допросы, а дальше – пуля или лагерь. Как только машина выйдет на трассу, мы его потеряем.

Я подтянул карту маршрутов. На западной дороге, у моста через осушной канал, стоял прямоугольник: «Brückenpost 7». От него стрелка уходила к комендатуре. Теперь у нас были точка и маршрут.

Сбросив бумаги в мешок, я затянул горловину. На обороте немецкого наряда быстро набросал маршрут от сухого русла к западной дороге, отметив седьмой пост.

– Подъём, – сказал я, вставая с колен.

Тарасов посмотрел на меня, вытирая руки о штаны. Сидоров обернулся от своего поста.

– Уже?

– Слава жив, – сказал я. – Вчера вечером его доставили на мостовой пост. С первой утренней колонной увезут в комендатуру.

Тарасов выпрямился.

– Тогда идём туда.

– Не все. Сидоров, возьмёшь схему и пойдёшь к Зыкову. Передашь: штаб уничтожен, мы с Тарасовым идём к седьмому посту. Пусть уводит колонну по прежнему плану и за нами не лезет.

– А вы вдвоём? – спросил Сидоров.

– Втроём, – я кивнул на Августа. – Он даст пароль, расписание и точку выезда машины. Пост штурмовать не станем – перехватим колонну на западной дороге до передачи в комендатуру. Если Алёху увели туда же, вытащим обоих.

Я закинул мешок за спину. Времени на сомнения не оставалось. Теперь у нас были цель, срок и человек, знающий систему охраны.

– Выдвигаемся…

Сидоров ушёл к Зыкову сразу, как я и приказал. Мы с Тарасовым повели Августа к западной дороге, но не прошли и полукилометра, как впереди загудели моторы. Сигнал немца, похоже, сработал: машины шли на запад, к линии седьмого поста, и прямой путь уже перекрывали. Август к тому времени едва переставлял ноги. Тащить его вдвоём навстречу поднятой тревоге означало потерять и пленного, и бумаги.

Пришлось менять план на ходу. Сначала – к Зыкову: передать документы, свести Августа с Кнолем и выжать из обоих всё, что возможно. Потом – к мосту, уже с точным расписанием и путём отхода. Ефрейтор должен был успеть раньше нас.

Сухое русло за Круглым озером нашёл Зыков – именно там, где я и наказывал. Овраг, промытый весенним паводком: берега осыпались, над дном нависали переплетённые корни. По краям держался орешник и давал прикрытие, а само русло было достаточно глубоким, чтобы спрятать человек пятнадцать – если не двигаться и не курить.

Мы вышли к нему с запада, вдоль кромки сосняка. Зарево от лесничества превратилось в тусклое алое пятно, едва различимое за грядой холмов. Тарасов тащил Августа под руку, я держался слева. Шли тихо, без разговоров. Я считал шаги и слушал собственное дыхание: хриплое, короткое, каждый третий вдох со свистом – будто кто‑то дул в треснувшую дудку. После трубы, после воды, после бега лёгкие опять начали напоминать о себе.

Первым нас заметил слухач Зыкова. Лежал он в кустах на правом берегу и, когда мы вышли на опушку, дёрнул верёвку три раза: два коротких рывка, пауза, ещё один. Свои.

Я махнул Тарасову, и мы спустились в русло. Овраг встретил нас запахом мокрой глины и прелых листьев. На дне, прямо на земле, сидели и лежали люди. Двенадцать. Остальные, видать, стояли на постах.

Зыков поднялся навстречу. Лицо серое, осунувшееся, под глазами – тёмные мешки. Телогрейка расстёгнута, автомат на шее, стволом вниз. Он смотрел на меня так, словно собирался сказать что‑то громкое, но вместо этого произнёс только:

– Дошёл.

– Дошёл, – подтвердил я.

Он перевёл взгляд на Тарасова, на Августа, потом на Сидорова, уже стоявшего рядом с ним. Значит, ефрейтор успел доставить схему и приказ. Зыков приоткрыл рот – и закрыл. Потом кивнул: раз, другой, третий. Жив, мол, командир. Вернулся Тарасов. Пленный на ногах.

И тут из‑за спин бойцов, мимо Хомутова с его жердью, мимо Петьки, который так и не выпустил кота из‑за пазухи, вышла Даша.

Она шла быстро, почти строевым, глядя мне в грудь. Я проследил за взглядом: телогрейка потемнела от крови. Чужой крови – я вымазался в ней, когда резал часового у ворот лесничества, потом тащил Августа через трубу, потом нёс его по лесу. Даша этого знать не могла. По её лицу я понял, что она уже решила самое страшное: я ранен.

Подошла и молча начала расстёгивать мне телогрейку. Я стоял и не мешал ей. Любое слово – «я в порядке», «это не моя кровь» – превратило бы её руки в доклад, а мне не хотелось доклада. Я хотел, чтобы она увидела сама.

Телогрейка распахнулась. Гимнастёрка под ней была мокрой, тёмной, но свежей раны не было. Даша провела ладонями по рёбрам, по животу, по бокам, замерла и подняла глаза:

– Чужая… Это не твоя кровь…

– Чужая, – подтвердил я.

Она опустила руки, отступила на шаг, повернулась к Зыкову, видимо, ожидая его поддержки:

– Хоть кто‑нибудь скажите ему, что его надо осмотреть!

Она искала поддержки у моих людей – думала, они на меня повлияют. Зря. Я был другого мнения.

– Попозже, – ответил я. – Сейчас нам не до этого.

– Сейчас, – перебила она и посмотрела на Зыкова, ожидая его слова.

Зыков демонстративно уставился на кусты орешника. Кусты, судя по его выражению лица, были гораздо интереснее, чем Даша и её просьбы. И всё же, чтобы прервать эту неловкую паузу, он скомандовал:

– Гринь! Гена! Антось! К командиру. Остальные – по местам.

Люди разошлись. Я остался стоять посреди русла, мокрый, грязный, и думал: вернулся. Вернулся, твою мать.

Каждый раз возвращение обходилось мне дороже. Плата шла людьми. Кузьмин. Воронова. Гаврилов. Прохоров. Архип. Алёха – в плену. Третий мужик Лещёва – с пробитым бедром. Я помнил каждого: кого по имени, кого только по лицу. И понимал, что к следующему возвращению список станет длиннее.

Зыков подводил итоги, пока Даша возилась со швами на моём боку. Я сел на край обрыва, свесив ноги в русло, и слушал.

– Ложный приказ сработал, – начал он без предисловий. – Слухачи засекли колонну: машины, пехота шли от хутора Козлово в сторону К‑43. Шумели сильно – двигатели, лязг гусениц. Часа два назад. Потом тише. Видать, увязли.

– Сколько?

– Точно не скажу. Судя по звуку – усиленная рота, а может, и батальон. Но после того как загорелось лесничество, – он покосился на запад, – часть машин развернулась. Слухачи слышали, как они пошли обратно, на запад. Двигатели на низких передачах, скорость маленькая. Торопятся к штабу.

– То есть окно у нас есть, но ненадолго.

– Точно подмечено. К утру они разберутся, что к чему. Может, и раньше. Если этот, – он кивнул в сторону Августа, сидевшего на дне русла, привалившись к глиняной стене, – если он им нужен живым, прочешут всё.

– Прочешут. Но сперва им придётся разбираться с пожаром. А пожар – это канистры бензина и гранаты. Там не на что смотреть, Зыков. Там угли.