– Язэп, – я повернулся к мельнику. – Расскажи нам про жену, про дочь, про то, как ты оказался с немцами.

Он начал с Кукуевки, сбился на мельницу, потом вернулся к тому утру, когда пришли немцы. Жена и дочь жили в одном доме у края деревни.

Когда немцы пришли на хутор, его вызвали к коменданту. Не били, не допрашивали – просто сказали: ты знаешь болото, ты будешь водить померщиков. Если откажешься или сбежишь, жену и дочь расстреляют. Если будешь послушен, их не тронут.

– Я бы убежал, – сказал он, глядя в землю. – Я бы утопился в этой топи, если б не они. Но они там. Кто‑то из хутора, когда пришли немцы, рассказал им, что у меня есть родня… и если я не сделаю то, что они просят, они придут в Кукуевку и… вы и сами всё поняли. Если я не вернусь к назначенному часу…

– Вернёшься, – перебил я.

Он поднял голову.

– Вернёшься. – Я придвинул к нему планшет. – До назначенного часа. Расскажешь правду ровно до того места, где она начинает вредить нам: началась стрельба, ты рухнул в мочажину и пополз от тропы. Кто напал, не видел. Кто из немцев выбрался, не знаешь. До Кукуевки добрался один, мокрый и ободранный.

– Тот солдат, который ушёл, расскажет про засаду.

– И пусть. Ты засаду не отрицаешь. Ты в неё попал и спасал свою шкуру. Тебе не обязаны поверить навсегда – достаточно, чтобы несколько часов не поставили к стене и не потащили твоих из дома.

Он провёл ладонью по лицу, размазывая подсохшую грязь.

– А колышки?

– Сначала покажешь нам глубину, наклон, узел и номер. Потом уйдёшь. Если спросят про остальных – после первых выстрелов ты никого не видел. Ничего не придумывай сверх этого.

Он несколько раз перенёс вес с ноги на ногу, потом выпрямился.

– Сделаю.

Я посмотрел на Зыкова.

– Мы должны успеть до выхода первой цепи. Работаем втроём: я, Фрол и Язэп. И Петьку надо взять.

– Фрол только смотрит и меряет, – Даша перехватила меня за запястье прежде, чем я успел отвернуться. – Колья забивает Язэп. Ты ничего не несёшь и не лезешь в глубокую воду. Один раз упадёшь или снова пойдёт кровь – поворачиваете назад, готов створ или нет.

– Принял.

– Я пойду, – Зыков отпустил ремень автомата и шагнул от плахи.

– Нет. Ты остаёшься за старшего. Вернёмся мы или нет – через четыре часа уводишь людей на следующую кочку. Всех. Этот остров Язэп уже видел.

Он принял это так, как принимал всё последнее время: молча, с той тяжёлой покорностью, которая была хуже спора.

Мы вышли вчетвером. Язэп шёл первым, я – за ним, Фрол замыкал. Петька нёс узел с тряпками и верёвкой и старался ступать в мои следы.

До гривы было полверсты по воде. Язэп шёл по кочкам и на каждом опасном месте показывал жердью: здесь держит, здесь под мхом корень, здесь яма.

Первый кол стоял шагах в двадцати от края гривы. Язэп присел у него и отвёл ладонью мох от основания.

– Смотрите.

Кол был вбит в мох на глубину ладони, наклонён влево – градусов на десять от вертикали. На верхушке, обмотанная вокруг сучка, висела тряпка, завязанная узлом наружу. На боковой грани кола, вырезанная ножом, стояла цифра 41.

– Глубина – ладонь. Не больше и не меньше. – Язэп упёр ребро ладони в основание кола. – Старший мерил сам. Наклон вот такой. Ставил солдат, старший проверял. Узел всегда наружу. Почему – мне не ответил.

– Почему наружу? – Фрол присел рядом.

– Чтобы видно было издали, – пояснил я. – Узел наружу – тряпка торчит. Узел внутрь – тряпка прилегает, и с двадцати шагов не разглядишь.

Фрол обхватил кол у основания, пощупал срез и проверил, как тот держится в мху.

– Сосна. Свежая. – Фрол провёл большим пальцем по срезу. – Ножом тесали. Заготавливали заранее, пачками.

– Так и есть, – кивнул Язэп. – У них были готовые. Привезли на подводе, вязанками по двадцать штук.

– Расстояние?

Язэп вытянул руку вдоль створа.

– Пятьдесят шагов.

– Покажи, как делаешь номер.

Язэп достал из кармана нож с рукоятью, обмотанной чёрной тесьмой, и вырезал на ближайшем сухом сучке цифру. Резал короткими движениями: сначала вертикаль, потом наклон, потом засечки. Цифра вышла ровная, с лёгким наклоном вправо. Фрол повторил в воздухе последнее движение ножа.

– Смогу.

Сорок первый мы не тронули. Фрол отмерил назад до предыдущего пикета и покачал головой:

– Этот якорный. Сдвинем – между ним и сороковым сразу лишние шаги появятся.

Значит, поворачивать надо было постепенно.

От сорок первого Язэп отсчитал пятьдесят шагов, забирая чуть правее прежней линии. Сорок второй вынули из старой лунки и перенесли всего на десять шагов к карьеру. Проволочную скрутку оставили как была: два оборота, короткий хвост вниз. Язэп вогнал кол глубже соседних, а Фрол, стоя рядом, проверил наклон ладонью.

Петька вернулся к старой лунке, наполнил её водой, уложил сверху пласт мха и прижал жердью. След от кола исчез. Осталась примятая кочка, каких вокруг были сотни.

Сорок третий отвели ещё правее. Язэп забивал, Фрол мерил расстояние и дважды заставил переставить кол на полшага, пока между пикетами не осталось ровно пятьдесят. Под ногами уже хлюпало; линия не перескакивала в сторону, а медленно загибалась к тёмной кромке выработок.

Для сорок четвёртого Фрол выбрал на гриве молодую сосенку той же толщины и показал Петьке, где резать. Язэп вырезал номер своим ножом. Новый кол встал через пятьдесят шагов от сорок третьего, у развала старой ольхи, ещё на десять шагов правее прежнего направления. Узел наружу, наклон влево, глубина в ладонь.

Мы вернулись по старому створу и закрыли обе пустые лунки мхом и водой. Фрол осмотрел новую линию от сорок первого пикета: сначала почти прямо, затем лёгкий поворот, а дальше – гладкий сфагнум над резаным торфом.

– Теперь поведёт, – выдохнул он. – Не сразу. Тем и хорошо.

Перед уходом Язэп повёл меня вдоль кромки карьера. Шли медленно, по колено в воде, и он показывал мне границы по зарубкам на ольховых стволах, что росли по краю. Зарубки были старые, довоенные, и он их обновлял, проходя с немцами: три косых зарубки на высоте пояса, на каждом третьем стволе.

– Это чтобы знать, где твёрдо, а где нет, – сказал он. – Под зарубками – кромка. Левее – держит. Правее – провал. Если идти по зарубкам, выйдешь к дальнему ручью, а оттуда – к Кукуевке.

– Немцы эти зарубки видели?

– Нет. Я бил, когда отставал. Они шли впереди, я – позади.

– Хорошо. Запомню.

Мы вернулись к гриве. Фрол и Петька ждали у последних кольев. Язэп остановился между нами. Рука с ножом повисла у бедра; взгляд перескочил с Фрола на меня и замер.

– Я могу уходить?

– Да, – кивнул я. – Помни: началась стрельба, ты упал в воду и пополз от тропы. Кто напал и кто ушёл – не видел. Ничего сверх этого.

Он кивнул и ушёл вдоль зарубок, к дальнему ручью. А потом с южной стороны, от Красного, донёсся звук.

Сначала – глухой, мерный, как стук сердца большой твари. Потом он распался на шаги. Много шагов. Немцы поднимали людей. Тот, который ушёл с тропы, добрался до своих раньше, чем мы думали, и поднял тревогу. Или командир в Красном решил не ждать выхода промерщиков.

Я толкнул Фрола в плечо.

– Пошли.

Мы ушли с гривы, и последним, что я услышал с той стороны, был лай собаки.

Интерлюдия. Гродно

Утром в Гродно, в бывшей табельной при депо, топилась печь. Печь была голландская, облицованная изразцами с отколотыми углами, и топили её теперь не дровами, а старыми шпальными обрезками, которые давали жар и копоть. В табельной пахло папиросами, печной гарью и потом.

Юзик Барташ сидел на табурете у печи и смотрел на огонь. Его выдернули прямо со смены, и он не знал, чего ему ожидать. Он был дежурным путейцем в свои тридцать четыре года, а ещё состоял в знаменитой бригаде Ковальчика. Правда, это было до войны… теперь же его смена была под номером два.