За спиной, в кузове, было шумно и тепло. Вебер не хотел знать, о чём болтают шутце, но голоса лезли в уши сами.

— … серебро, хорошие, — хохотал ефрейтор Дитрих, и было слышно, как звякает металл. — Матери отправлю. Пусть знает, что я тут не зря сижу, а с пользой.

— Эй, Хайнц, а ты чего трясёшься? — подхватил кто-то.

— Холодно, — пробормотал тот. — Просто холодно.

— В первый раз всегда трясёт, — пробасил третий. — Потом пройдёт. Или не пройдёт, но ты перестанешь замечать.

Вебер поморщился. Он не хотел слышать ни про часы, ни про матерей, ни про то, как быстро эти мальчишки привыкают к мысли, что им всё дозволено.

«Ни перед кем», — снова прошло у него в голове, и от этого стало не легче, а только холоднее. Он плотнее запахнул шинель — будто прятался не от утренней сырости, а от собственных мыслей.

— Прекратить разговоры, — рявкнул он. — Скоро приедем.

— Есть, господин обер-фельдфебель, — тут же отозвался Дитрих.

На развилке у горелого дуба из тумана вынырнул одиночный мотоцикл. Водитель в забрызганных грязью очках вскинул руку, и Вебер велел притормозить. Мотоциклист — ефрейтор из соседней группы, что чистила хутора по западной дуге, подкатил вплотную, не глуша мотор.

— На сборный пункт, господин обер-фельдфебель, — прокричал он сквозь треск. — Велено к утру всем трём группам сойтись у моста. Унтер Кребс уже там, ждёт. Если застряли где — злиться будет.

— Не застряли, — отрезал Вебер. — Закончу и подойду.

Мотоциклист козырнул, газанул и растворился в сырой мути. Вебер проводил его взглядом. Тёплое раздражение, которое он копил всю ночь, вдруг сменилось чем-то холоднее. Три группы. Сборный пункт у моста. Свои рядом, много своих. Должно было успокаивать. Не успокаивало.

«Опель» подъезжал всё ближе. Туман редел, проступали очертания: покосившийся плетень, крыша сарая, угол дома.

Грузовик стоял посреди хутора. У кабины маячила фигура в немецкой форме. У плетня, понуро опустив голову, стояла привязанная корова — тёмная, с белым пятном во лоб, лениво поводила ухом и жевала. Где-то спросонья квохтнула курица.

Вебер скользнул взглядом по этой мирной, сонной картине, и последняя тревога улеглась. Скотина на месте, часовой на посту, тихо. Обычный хутор, ждущий своей участи.

«Часовой», — отметил он, когда фигура у кабины махнула рукой. Правда махнула как-то вяло, неуверенно, но Вебер уже не вглядывался. Он глянул на часы: если поторопиться, можно ещё отоспаться перед следующей поездкой.

Машина встала. Дверца распахнулась, и Вебер ступил на землю, тут же увязнув сапогом в грязи. Из кузова посыпались солдаты.

— Построиться! — рявкнул он.

И в этот миг темнота у развалин сарая ожила. Грохнул пулемёт…

Вебер ещё не успел понять, откуда ударил пулемёт, когда ефрейтор Дитрих, тот самый, что хохотал про часы и девок, сделал шаг вперёд. На секунду его лицо было освещено вспышкой выстрела, и в эту секунду Вебер увидел, как верхняя часть его головы просто исчезла. Дитрих упал вперёд.

И только потом, словно с опозданием, сбоку зазвучал МР-40. Вебер успел увидеть мальчишку, Хайнца: голова рядового дёрнулась, и тот упал на спину. Второй хлопок. Третий.

Вебер рухнул в грязь. Лицо уткнулось во что-то мокрое и холодное, он почувствовал запах: землю, порох, и ещё что-то металлическое. Он пытался доползти до грузовика, до укрытия, но ноги не слушались, будто их налили свинцом, а тело сковало животным оцепенением.

Кто-то рядом с ним стонал. Вебер повернул голову и увидел рядового Краузе: тот сидел на земле, прижимая руки к животу, и из-под пальцев тёмной струёй текло.

Следом Вебер услышал, как кто-то пробежал за спиной, после чего послышался хрип и стон…

— Они тут! — заорал кто-то из своих. — За сараем! Слева!

Вебер наконец нашёл в себе силы перевернуться на спину. Он увидел свой «Опель Блитц» — кабина была изрешечена пулями, стекло висело клочьями, а из-под капота тянулся тонкий дымок.

Его рука сама полезла в карман кителя. И не за оружием, а за приказом. За тем самым листком бумаги, который узаконивал всё, что он делал здесь, в этой проклятой стране. Пальцы нащупали бумагу, и Вебер вдруг подумал:

«А зачем? Что мне сейчас сделает эта бумага?»

Очередь из МР-40 прошила борт грузовика в полуметре от его головы. Вебер зажмурился от бессилия. От понимания того, что этот рутинный день стал последним, и что никакой приказ не спасёт его от пули, которая уже летит. Или летела. Или ещё только будет выпущена. Рука легла на кобуру «Парабеллума», и только тогда боль догнала его: горячая, липкая, сразу в бедре и плече. Вебер понял, что всё это время был ранен, просто страх пришёл раньше боли.

И тут…

Первая очередь пулемёта и мои выстрелы из MP-40 хорошо потрепали немцев. Правда, вышло не так, как планировалось. Из «Опеля Блитц» высыпалось восемь карателей, но всех за раз мы не прикончили. Кто-то, конечно, так и остался лежать у борта, скошенный очередями, но часть успела расползтись с убойного пятака.

Я убил того, кто вышел с водительского места и потянулся закурить, а старшина срезал двух солдат, которые только было двинулись к дому. Остальные бросились врассыпную.

Плюс ко всему, в ушах стоял такой звон, как будто я свою голову засунул в колокол, а кто-нибудь, да тот же Сидоров, от души лупасил по колоколу молотком, но сквозь этот непрекращающийся звон я отчётливо ловил паузы между выстрелами.

«Ещё пять секунд, — мелькнуло в голове, пока я передёргивал затвор, сменив магазин. — Если не добьём их сейчас, они найдут укрытия, и придётся выковыривать их по одному. А это время, которого у нас нет».

В эту секунду один юркнул за «Опель Блитц» — туда, куда пулемёт не дотягивался. Другой откатился к покосившемуся плетню и, приподнявшись, начал бить на вспышку в сторону Сидорова. Пули визгливо рикошетили от камней, выбивая искры. Третий завозился прямо под бортом грузовика; я видел, как он рылся в подсумках. Очевидно, что искал гранату или запасной магазин.

Я скосил глаза в сторону «Опеля» и успел заметить, как один из немцев нырнул за переднее колесо.

«Если это офицер, его нужно брать живьём», — подумал я и сделал ещё несколько выстрелов.

Зыков всё это время работал как машина. Я не видел его лица, только спину, вжатую в бревно, и трясущийся ствол MG. Он сдерживал немцев короткими очередями, по три-пять выстрелов. Затем делал паузу, переносил прицел и стрелял снова. Меня радовало, что старшина явно понимал: длинная очередь сожрёт ленту за секунды, а нам ещё держать оборону.

Митяй вплотную прижался к Зыкову, придерживая металлическую ленту, подавая её в приёмник. Пулемёт трясся, и руки лысого вибрировали в такт этой механической лихорадке.

С фланга хлопнул МР-40. Сидоров не подвёл. Короткая очередь в сторону плетня и стрельба оттуда оборвалась. Немец, что пытался прострочить Гену, кулём осел на жерди плетня, свесив голову, и медленно сполз в грязь.

В меже, среди стеблей, кашлянул карабин Архипа. Старик снял того немца, что высунулся из-за «Опеля», решив глянуть, откуда стреляют. Выстрел был точным до миллиметра. Немец дёрнулся и замер, наполовину высунувшись из-за капота.

Я работал MP-40 по мёртвой зоне под бортами грузовика, туда, где мелькала фигура возившегося на земле немца. Стрелял экономно, выцеливая вспышки и шевеление.

— Сидоров, держи плетень! — крикнул я, перекрывая звон в ушах. — Зыков, не тяни, короткими! Архип, смотри за лесом!

Голос сорвался на хрип, но меня услышали.

И тут немец под бортом решил пойти ва-банк. Он не видел пулемёт, не видел Зыкова, но увидел вспышку выстрелов ближе к канаве, где должен был лежать Лёва. Швырнул он гранату не в пулемёт, а туда, к канаве.

Я увидел силуэт «колотушки», взлетевший над бортом грузовика. Секунда полёта, падение, и через пару секунд произошёл глухой взрыв. Земля, щепки, куски дёрна взметнулись фонтаном и рухнули на то место, где прятался студент. Лёву не убило, но взрывной волной его явно приложило. Я видел, как он прижался к земле, вжался в неё всем телом и яростно тряс головой. Глухота контузии — не лучшая награда за службу приманкой.