– У меня приказ! Медицинский груз! Ваша мука подождёт!

– Мне плевать на ваш приказ! – возчик шагнул к подводе Рымши. – Я тут с четырёх утра! У меня лошадь стояла, у меня мешки мокнут!

– Отойди от подводы! – Рымша поднял вожжи.

– Не отойду! Сначала меня взвесьте, потом езжайте!

И это было нам не на руку… какого чёрта, боже⁈

Спор разрастался. Грузчики остановились, смотрели. Кто‑то засмеялся. Весовщик высунулся из будки и крикнул, чтобы прекращали шум. Возчик схватил за узду лошадь Рымши и не отпускал.

Я действовал быстро. Подошёл к возчику сзади, тронул за плечо и заговорил по‑немецки – ровно, с той интонацией, к какой привыкли немецкие унтеры:

– Отпусти лошадь, немедленно.

Возчик обернулся, увидел форму, увидел моё недовольное лицо и понял: ещё одно слово – и его накажут. Кто он такой, чтобы спорить со мной? Правда, хоть он и отошёл, но его телега всё ещё стояла поперёк прохода. Я обошёл её, взялся за оглобли и потянул. Телега была тяжёлая… так что без Сидорова я бы не справился. Но он, видя, что я делаю, тут же кинулся помогать мне. Вместе мы развернули передок и освободили проезд.

И в эти секунды, пока все смотрели на возчика и на разворот телеги, я переложил оружейный свёрток. Он лежал у левого борта, под шинелью. Я подвинул его вправо – ближе к Тарасову, чтобы капитан мог дотянуться до него одним движением.

Тарасов увидел, как свёрток лёг рядом с его ногой. Он не шевельнулся, только чуть раздвинул колени, пропуская его под брезент. Я встретился с ним взглядом. Капитан кивнул – едва заметно, одним подбородком. Всё. Он готов.

Рымша вывел первую подводу к воротам. Марта – вторую. Я шёл рядом с третьей, держась за борт. До ворот оставалось двадцать шагов.

Пятнадцать.

Десять…

И тут из конторы выбежал Вельтер. Он бежал, прихрамывая, а за ним – ефрейтор, тот самый, что ехал с нами от мастерской:

– Остановите последнюю подводу! – кричал Вельтер. – Задержать! Приказ комендатуры!

Я даже не обернулся… считал, точнее, прикидывал варианты того, что сейчас будет… и всё же, я крикнул:

– Рымша! Езжай!

Только вот… Рымша ничего не мог сделать. Он сидел на козлах, держал вожжи в руках и смотрел на часового у ворот. Тот не стал разбираться, какую именно подводу приказано задержать, и поднял руку, останавливая первую.

– Командир, – Рымша обернулся. – Часовой.

Ефрейтор тем временем уже бежал к нашей подводе, расталкивая грузчиков. Вельтер хромал следом, кричал что‑то про Краузе, про то, что офицера нужно вернуть.

Я шагнул навстречу ефрейтору. Он уже тянул руку к борту, к Краузе…

– Обер‑лейтенант! – ефрейтор начал действовать. – Нам велено…

В тот же миг включился Миша. Он не ждал моей команды, он видел из‑под брезента, что ефрейтор уже стоит на подножке, и борт подводы – единственное, что их разделяло. Тарасов ударил его сапогом в грудь, не сильно, конечно, но достаточно, чтобы ефрейтор потерял равновесие и полетел с подножки назад. Он упал на спину, карабин звякнул о землю.

Я шагнул к нему. Он лежал на утоптанной земле, смотрел на меня снизу вверх, и в его лице было изумление. Он не понимал, что происходит, но видел пистолет, который я навёл на него.

– Тихо, – сказал я по‑немецки. – Лежи, сука, и не двигайся.

На немца было жалко смотреть. Он пялился на меня в ответ и искренне не понимал, что происходило.

– Рымша! – я повернулся к колеснику. – Немедленно выезжай!

Рымша натянул вожжи. Но лошадь не двинулась. Она стояла, переступая копытами, и тому была причина: часовой, который стоял на пути, но ещё не видел, что происходило возле меня. Сам часовой был совсем молодой, он не прицеливался в нас, не обращал внимания на суету вокруг, он лишь видел меня с вытянутой рукой, бледного Рымшу и…

– Стас, он не отходит! – заявил Рымша. – Стас, там…

– Русская свинья… – прохрипел лежавший у моих ног ефрейтор, не сводя с меня глаз. – Ты понимаешь, где ты находишься?

Я сделал шаг в его сторону и со всей дури ударил сапогом в лицо. А затем добавил ещё, чтобы он замолк. В целом, получилось с первого раза.

Вот только он видел наши лица. Слышал, как Рымшу назвали по имени. Знал, откуда мы выехали и куда свернули после карьера. Правильно было наклониться и закончить, но на правильное нужны были секунды, которых у меня не было. Я запомнил это как долг. Их у меня в этом городе накопилось уже прилично.

Пистолет я убирать не стал и шагнул к воротам. Часовой, видя в моих руках оружие, поднял карабин.

– Стоять! – крикнул он. – Стой!

Я шёл к нему. Прямо, не сворачивая, держа руки на виду. Он видел мою форму, мои знаки различия, но также видел в моих руках пистолет, отчего ему явно было не по себе. И… он ведь просто не понимал и не знал, что делать. Он был один, слишком молодой, без офицера, который сказал бы ему, что делать…

– Отойди от ворот, – сказал я по‑немецки. – Приказ обер‑лейтенанта.

Он не отошёл. По его лицу было понятно: он думал, что и как делать. Только вот следующий шаг, который он предпринял, стал последним. Часовой вскинул карабин к плечу:

– Ещё один шаг…

Я выстрелил одновременно с ним. Причём моя пуля тут же нашла его лбешник, а он промахнулся. Пуля из карабина ударила в створку ворот рядом с моим локтем. Щепа брызнула в лицо, задела щёку, но ничего критичного не было. Через секунду, не больше, послышались новые выстрелы.

Когда я обернулся, то увидел, что Тарасов скинул с себя брезент и сделал три выстрела в сторону патрульных, которые стояли буквально в пятнадцати метрах от нас. Один из солдат качнулся и схватился за плечо, второй упал замертво, а что было с третьим, увы, я даже не видел.

– Чё стоим⁈ Езжай! – закричал я уже на русском. Схватил повод и потянул лошадь к воротам.

Рымша наконец тронулся. Он просто прошёл по телу часового, и через мгновение первая подвода миновала ворота. Марта – за ней, хлеща лошадь вожжами и оборачиваясь в страхе. Я вывел последнюю подводу, когда началась суета. Благо у меня был Тарасов, которому говорить ничего не нужно было. После своей стрельбы он спрыгнул с подводы и просматривал двор, дабы нам в спину никто не вышел раньше времени. Он выстрелил ещё дважды, и это тоже дало нам время.

Когда последняя подвода прошла через ворота, я приказал:

– Сидоров! Закрывай!

Сидоров навалился на створку. Петли заскрипели, но поддались. Он ударил плечом ещё раз, свёл створки, однако засов попросту заедал. Тогда Гена нашёл валявшуюся у стены вагу – железный брус, которым подпирали телеги при разгрузке, – и заложил её между воротинами. После чего бросился догонять нас.

И тут до меня донёсся крик Вельтера:

– За навес! Обойти! Обойти навес!

Я понимал, в какую сторону двинутся солдаты, а может, и кто‑то другой. И прекрасно знал: если они попытаются обойти навес, чтобы выйти к нам, то просто потратят кучу времени. Ибо это «место» было в углу двора, и чтобы обойти его, нужно было пробежать вдоль всего склада. Это давало нам минуты три. Может, четыре.

Я бежал за подводой. Марту впереди уже не было видно – она гнала лошадь по просёлочной дороге, Юзеф держался за борт. Рымша свернул в сторону – он знал эти места, знал, куда вести. Я видел, как его подвода скрылась за поворотом.

– Стас! – Тарасов догнал меня. – Солдаты! У дальнего угла!

Я обернулся. У дальнего угла склада мелькнули каски – две, потом три. Солдаты бежали вдоль стены, пытаясь обойти двор и выйти нам в тыл. Ещё минута – и они бы вышли на дорогу.

– Быстрее! – я схватил Тарасова за локоть. – В подводу!

Тарасов запрыгнул на ходу. Подвода качнулась, Тарасов перекатился через борт и лёг на ящики, тяжело дыша. И тут Шварц дёрнулся.