– Терпеть – это по мне.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого.

И вот тут до меня дошло по‑настоящему.

До девяти в комендатуре ждали саму машину. Но в восемь Краузе должен был доложить с седьмого поста. По телефону. По тому самому телефону, который вместе с будкой, столбами и половиной каменного дома лежал сейчас под обломками моста.

В восемь ноль‑ноль в комендатуре просто не зазвонит телефон. И кто‑то грамотный сразу сложит два и два.

– Гена, заводи, – сказал я. – У нас не два часа. У нас – час.

Мы погрузили Рота в кузов. Тарасов забрался следом и накинул на немца плащ. Сидоров сел за руль, потянул рукоятку, и «Опель‑Блиц» рыкнул, выплюнув из трубы клуб чёрного дыма.

Я помог Краузе забраться в кабину и усадил его у правого окна. Он тяжело опустился на сиденье, вытянув перевязанную ногу. Сам я устроился между ним и Сидоровым и сунул «Вальтер» ему под бок, прикрыв ствол полой шинели.

– Поехали.

Дорога на Гродно шла под уклон. Лес редел, пошли вырубки, потом первые заборы и огороды. Движение оживилось: подводы с сеном, колонна пехоты на обочине, мотоциклист с коляской, обдавший нас пылью и грязью. Сидоров вёл ровно, не гоня и не плетясь, с тем спокойным равнодушием, за которым никто не станет искать второго дна.

Меня трясло. Жар поднялся, лоб покрылся испариной, и я вытирал его рукавом, стараясь делать это как можно реже.

Впереди показалась южная застава: шлагбаум поперёк дороги, мешки с песком, деревянная будка. Унтер‑офицер с карабином на ремне и двое солдат.

– Краузе, – я чуть надавил стволом ему под рёбра. – Готовься. Говоришь по схеме. Ничего сверх неё.

Сидоров плавно подкатил к шлагбауму и остановился. Я вжался в спинку, уронил перевязанную руку и приспустил веки – раненый, задремавший на ходу.

Брандт подошёл к водительскому окну:

– Документы.

Сидоров молча протянул маршрутный лист и картонку пропуска. Унтер сверил номер на картонке с номером на крыле, прочитал фамилию и заглянул в кабину:

– Герр обер‑лейтенант Краузе. Пароль?

– «Айхе», – сказал Краузе.

– Отзыв «Вест». – Брандт скользнул взглядом по моей руке, по бинту, по повязке на шее. – Возвращаетесь с седьмого поста?

– Возвращаюсь с инспекции.

– Пост держится?

– Пост разрушен противником. Нападавшие уничтожены. Четверых людей я оставил у моста с резервом. Основной доклад передам лично коменданту.

Брандт кивнул – и вместо того, чтобы махнуть рукой, отступил на шаг и пошёл вдоль борта. Медленно. Считая пробоины.

Я перестал дышать.

Он остановился у заднего колеса. Поднял руку к краю тента.

Сквозь ресницы я видел, как побелели костяшки Сидорова на руле и как Гена заставил себя разжать пальцы. Под тентом было тихо. Тарасов сидел на ящиках в двух шагах от чужой руки, с автоматом под плащ‑палаткой, и я знал: поднимется тент – он ударит первым, не дожидаясь команды.

Краузе повернул голову к окну:

– Унтер‑офицер, – сказал он, и голос у него был раздражённый, усталый, точно такой, какой я вбивал в него на дороге. – Если вы хотите посмотреть на подобранного нами особого уполномоченного Рота – смотрите быстрее. У него открытая рана и сильный жар вторые сутки. Комендант ждёт его и меня. Хотите взять на себя задержку?

Рука Брандта замерла.

– Рот? – переспросил он. – Тот самый?

– Тот самый. Вышел из леса у канала. Больше он ничего не сказал, потому что не приходит в себя.

Несколько секунд унтер стоял и смотрел на тент. Потом опустил руку и вернулся к кабине:

– Проезжайте, герр обер‑лейтенант.

Шлагбаум пошёл вверх. Сидоров включил передачу, и «Опель» медленно покатил вперёд. Я не шевелился, пока мы не отъехали метров на сто и не свернули за угол.

Только тогда я ослабил нажим ствола под шинелью и выдохнул.

– Зачем ты добавил про уничтоженных? – спросил я.

– Потому что иначе он спросил бы, почему я увожу машину, пока нападавшие ещё где‑то рядом, – сказал Краузе, не поворачивая головы. – На заставе не любят непонятного. Им нужен конец истории. Я дал им конец.

Я подумал и понял, что он прав.

– А про Рота ты сообразил сам.

– Вы же сказали не выходить за схему. – Он всё‑таки повернулся, и я увидел, что у него мелко трясётся подбородок. – Но он уже держался за тент.

Я промолчал. Спорить было не о чем: он только что провёл нас через ворота лучше, чем я рассчитывал. И это тоже стоило запомнить – человек, который так быстро учится врать своим, так же быстро научится врать и мне.

А потом начался город.

Я знал здесь всё. Дома с облупленной штукатуркой, угол, где стояла будка сапожника, забор, через который лазили за яблоками – не я, конечно, а Станислав, но тело помнило и забор, и щербину в третьей доске. Кирпичная стена, вдоль которой Зося ходила в школу.

Теперь над всем этим висели флаги – белое, красное, чёрный паук посередине: на почте, на угловом доме, где раньше была аптека Липских. Поверх старых табличек криво прибили новые, готическим шрифтом. Прежние даже не сбили: закрыли сверху, как заклеивают чужой конверт.

У стены пекарни стояла очередь. Женщины, старики, дети. Никто не смотрел на нашу машину. Все смотрели в землю – так, как научились смотреть за эти дни. И вот от этого – не от флагов, не от патрулей – у меня свело челюсть.

На перекрёстке нас притормозил патруль, пропуская колонну грузовиков с боеприпасами. Я сидел, отвернувшись к стеклу, и разглядывал прохожих.

Здесь была моя улица. Отсюда до Тельмана – три поворота. Пустой дом, сарай, где я забрал Мурзика, дверь, которую я закрывал в другой жизни.

Три поворота.

Я поймал себя на том, что уже прикидываю: можно ведь сказать Сидорову свернуть, проехать медленно, просто посмотреть. Одна минута.

И оборвал эту мысль.

Тот, кто едет к цели и по дороге заворачивает к дому, до цели не доезжает. Никогда. Я это знал ещё до Чечни, а после Чечни знал уже наверняка.

– Долго ещё? – спросил я по‑немецки.

– Замковая через два квартала, – ответил Краузе.

Позади, за перегородкой кабины, что‑то глухо стукнуло – Тарасов передвинулся на ящиках. Рот в кузове не видел ничего. Он ехал вслепую и, я был уверен, считал повороты и остановки, восстанавливая маршрут по памяти. Пусть считает. От поворотов ему не легче.

Замковая встретила указателями, флагами и патрулями на тротуарах. Сидоров пропустил колонну грузовиков, свернул в открытые ворота, и мы въехали во двор комендатуры.

Двухэтажное каменное здание, бывшая уездная управа – я помнил её ещё с прежними вывесками. Сидоров подвёл машину к северной стене и поставил левым бортом к камню, как я велел, – пробоинами внутрь.

– Ну‑с… – тихо сказал он. – С богом.

Я не ответил. Я смотрел.

Бронемашина стояла у противоположной стены, под старым каштаном. Ствол задран, люки открыты, возле неё никого. Я вглядывался полминуты и не увидел ни дрожащего воздуха над капотом, ни выхлопа, ни человека в комбинезоне. Холодная. Экипажа нет.

Часовой у крыльца – один. Второй у ворот, за нашей спиной. Двое во дворе курили у поленницы, без оружия, в расстёгнутых мундирах – эти были заняты собой.

Ворота открыты. Наружу – прямо, потом направо. Если придётся уходить бегом, машину бросаем и уходим через южные дворы, как договаривались.

Правое крыло – вон те окна, второй этаж, четыре штуки в конце фасада. Три задёрнуты. Крайнее – нет, и в нём горел свет, хотя утро уже стояло вовсю.

Всё сходилось. Двор был тихий, бронемашина мёртвая, охрана скучающая. Такой двор, куда можно войти.

И именно поэтому мне стало не по себе.

Я потянулся к дверце – и в этот момент в дежурной комнате за приоткрытым окном зазвонил телефон.

Долго. Настойчиво.

Я посмотрел на часы.

Ровно восемь.

«Завтра будет один выходной!» 

Пока эта «дрянь», а в нынешней ситуации я и иначе сказать‑то не мог, звонила… у меня появилось ощущение, что она будет трезвонить до тех пор, пока аппарат не сгорит к чёртовой матери или пока не возьмут трубку. Третьего было не дано…