Даша осталась.

Она подошла вплотную, приподнялась на носках и приложила ладонь мне ко лбу. Ладонь была холодной и пахла карболкой. Постояла так пару секунд и нахмурилась.

– Жар не спал.

– Знаю.

– Если начнёшь задыхаться – остановишься. Не будешь изображать бессмертного.

– Постараюсь.

– Нет, Стас. – Она не убрала руку. Смотрела снизу вверх, не мигая, и в серых предрассветных сумерках её глаза казались совсем тёмными. – Не постараешься. Остановишься.

– Хорошо.

Она поняла, что я соврал. Я видел, как это понимание отразилось на её лице – и как она решила не тратить слова впустую. Молча стянула с плеча санитарную сумку с остатками бинтов, перекинула её ремень мне через голову, затянула его, дёрнув пряжку чуть сильнее, чем нужно. Потом отступила на шаг и пошла к колонне, ни разу не обернувшись.

Я поднялся на край русла. Глина осыпалась под сапогами.

На западе, за тёмным лесом, за холмами и пятью километрами просёлков, стоял каменный дом у моста. В нём держали Славу. Возможно, рядом с ним сидел Алёха. Через два часа их могли увезти в комендатуру – и тогда искать пришлось бы по тюрьмам и пересылкам, без конца и без толку.

Безопасная дорога для колонны была открыта. Ложный приказ увёл прочёс в К‑43, пожар сожрал лесничество, и у Зыкова появился шанс вывести людей за Чёрную топь.

Только седьмой пост уже подмял под себя весь западный участок. Пока работал его телефон, Вебер мог перекрыть дорогу, позвать резерв или отправить пленных дальше. Даже если мы выдернем Славу и убежим, немцы через этот же пост снова начнут собирать погоню.

Я повернулся к оставшимся. Пять человек. Рядом – связанный Рот.

– Есть добавка к приказу. Пленных забираем, но этим не ограничиваемся. Перерезаем телефонный провод, жжём бумаги и машину. Будет возможность развалить сам пост – развалим.

Тарасов ухмыльнулся краешком рта:

– Вот теперь разговор понятный.

– Не радуйся раньше времени. Про второго пленного мы знаем только по двум пайкам. Сначала разведка. Убедимся, что можем войти и выйти, и лишь потом полезем.

Я подхватил мешок. Он стал легче, но лямка всё равно резанула плечо. На вдохе в груди снова присвистнуло.

– Всё. Пошли.

Гать перед Замошьем встретила меня гнилыми жердями и запахом стоячей воды. Тот же настил, те же два бревна поверх топи, та же прямая, как линейка, дорога, на которой каждый шаг виден за триста метров.

На северной дороге к мосту мы потеряли почти двадцать минут. Сначала впереди загудели моторы, потом между деревьями дважды мелькнул свет фар. Резерв уже перекрывал дорогу, по которой Рот собирался нас вести. Лезть туда с пленным и хромым Гринем было самоубийством. Оставался нижний ход под насыпью – старый, на нашей карте не обозначенный. Рот знал только лестницу у самого пролёта. Нужен был местный, который выведет к ней через лес, не показываясь на дороге.

Замошье лежало как раз у начала старых лесовозных ходов, поэтому крюка мы почти не делали. До без четверти шесть оставалось около часа. Я отвёл себе на разговор с Лещёвым десять минут. Ни минутой больше.

Тарасов вёл Рота под левую руку. Ефрейтор Гена Сидоров держался справа, контролируя плетни и край леса. Фрол шёл замыкающим, с Грининым автоматом наготове. Гринь ковылял налегке – автомат и вещмешок у него забрали ещё в русле. Кроме проводника, мы обязаны были предупредить Лещёва о том, что происходит, и показать, что я сдержал своё слово.

Связанные спереди руки Рота скрывал плащ – со стороны могло показаться, что мы просто помогаем раненому идти. Ещё не дойдя до крайнего двора, я увидел, что нас ждали. У гати стояли трое с карабинами: один – на колене, двое – за плетнём. Узнал Мишку Кривого, который стоял у угла крайнего дома, бледный, с перевязанной бровью. Видимо, успел вернуться после той ночной заварухи у лесничества. Дотащил раненого до Лещёва, сдал и теперь рассказывал. И, судя по всему, уже успел вывалить всё: как я отпустил их, как они наткнулись на патруль, как Алёху забрали. И как потом полыхнуло лесничество.

Мишка поднял карабин.

– Стой! Кто идёт?

– Ковальчик, – ответил я. – К Лещёву.

Мишка помедлил, опустил ствол, перевёл взгляд с меня на Тарасова. Потом на Рота, которого вели под руки. Рот шёл, опустив голову, и лицо его было серым от усталости и боли. Мишка не мог его узнать, он не видел немца в лесничестве, сбежал раньше. Но понял: ведут пленного.

– Того, с бедром, дотащил? – спросил я.

– Дотащил. У фельдшера он. Живой пока.

– Ждите, – бросил Мишка и ушёл за дом.

Мы стояли на гати. Ветер тянул с болота, нёс запах гари – лесничество всё ещё дотлевало, и дымный шлейф висел над западным горизонтом грязно‑оранжевой полосой. Сидоров сместился к краю настила и взял под прицел плетень. Фрол остался в пяти шагах позади, следя за дорогой, по которой мы пришли. Тарасов, не оборачиваясь, негромко сказал:

– Трое у плетня. Двое за углом сарая. Один на крыльце.

– Считаешь? – буркнул я.

– Привычка. Кто знает, на что готовы твои друзья.

Мишка вернулся через минуту. За ним вышел не парень в трофейной гимнастёрке, как в прошлый раз, а сам Лещёв. Он вышел из‑за угла крайнего двора и пошёл к гати ровным, хозяйским шагом. Телогрейка, офицерский ремень, ТТ на боку. За ним – двое с карабинами, шагах в пяти. Он остановился на самом конце гати, напротив нас, и с какой‑то непонятной ухмылкой посмотрел на немца.

– Мишка рассказал, – начал он без приветствия. – Рассказал, как ты отпустил их и как потом загорелось.

– Мишка рассказал не всё, – ответил я. – Давай‑ка я лучше покажу.

Я развернулся к Роту, сдёрнул с него плащ, и Лещёв увидел связанные руки, распухшее запястье, офицерскую форму без знаков различия. Лицо Рота – худое, костлявое, с тёмными кругами под глазами – было лицом того самого человека, который приходил в Замошье и предлагал за Ганну корову и двести марок.

Лещёв узнал его. Я видел это по тому, как его рука скользнула к ремню, к ТТ, и замерла там.

– Это он? – спросил Лещёв. – Чёрт возьми, это он!

– Он, – кивнул я. – Тот, кто приходил, расследовал тут всё… кто допрашивал твоего Язэпа.

Лещёв молчал… очень долго, собака такая, тянул время, которого у меня не было! Я же тем временем достал из мешка то, что оставил себе перед расставанием с Зыковым: карту западного участка, опись вещей Славы и продовольственный наряд с приложением. Положил бумаги на край гати, поверх плаща, и развернул наряд.

– Штаб лесничества уничтожен, – сказал я. – На карте – западный участок и седьмой пост. В наряде – список личного состава и приданный резерв.

– Ты это к чему?

– К тому, что здесь двадцать шесть фамилий. И ещё есть рота полевой жандармерии, в сорок фашистских рыл!

– К чему мне эти списки? – нахмурился Лещёв. – Что с лесничеством, что с базой этого, – он кивнул на немца, – ублюдка?

– Здание выгорело до основания, канистры с бензином и гранаты сделали своё дело, – я буквально пропел. – Так что… там сейчас куча всего происходит. Осталось ещё кое‑что, правда… но это на потом.

Лещёв взял карту, развернул, пробежал глазами по значкам и надписям. Потом поднял продовольственный наряд, нашёл список из двадцати шести фамилий и приписку о приданной роте жандармов. Опись Славиных вещей трогать не стал. Положил всё обратно на гать, аккуратно, стопкой. Я тут же собрал бумаги и убрал в мешок.

– А этот? – он кивнул на Рота. – Ты решил отдать мне его?

– Нет, – ответил я. – Он пойдёт со мной.

– Куда и зачем? – нахмурился Лещёв. – Ты вообще… – он начал говорить тише, – понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что будет, когда начнут искать его⁈