– Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.

Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ‑палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом – малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.

Живите, подумал я. Хотя бы вы двое – живите.

Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, – руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.

«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.

– Гена, – сказал я по‑русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. – Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать – штыком.

Сидоров, умница, даже бровью не повёл – только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.

Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по‑русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.

Но одно я всё‑таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу – шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.

Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока – ничья.

Вторым событием, которое меня по‑настоящему порадовало, был Петька.

Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем – наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.

– Докладывай.

Петька вытянулся по стойке «смирно»:

– На северо‑западе движения не наблюдаю. Ветер северо‑восточный, три‑четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!

Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.

– Ты откуда знаешь… про скорость ветра?

– Зыков научил!

– Ну, раз Зыков научил… – я усмехнулся. – Молодец. Неси службу дальше.

Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.

У избы меня перехватили «наши» старики – вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что‑то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:

– Глянь, что нашли!

– Это вот, – Фрол указал на пучок в руках друга, – иван‑чай и мать‑и‑мачеха. Знаешь, зачем они?

– От жара спасают.

– Именно! А это, – он показал коренья, – лапчатка, или калган…

– Силы поднимает, кровь останавливает, – перечислил я. – Знаю, короче. Молодцы! Вот ей‑богу, молодцы.

– Отвар сделаем, и тебе полегче станет, – Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. – К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.

– Варите.

Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:

– Фрол. Кукуевку знаешь?

Старик обернулся.

– Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла – там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?

– А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.

– Кулаковы… – Фрол сплюнул. – Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.

– Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком – она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.

– Подойдём, – кивнул Фрол. – С толком – подойдём.

Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал – работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.

Оставался Зыков. Я нашёл его у гати – старшина стоял и смотрел на воду.

– Старшина, – окликнул я.

Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.

– Чего, командир?

– Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.

– Подумал уже, – коротко ответил Зыков. – Пара идей есть. Обмозгую – доложу.

– И ещё, – я понизил голос. – Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что‑то.

– Улыбался, – поправил старшина. – С полудня как отрезало. Смурной ходит.

– Вот и я заметил, – сказал я, не вдаваясь в подробности. – Разговорить бы его пораньше.

– Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт – расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.

И он был прав. Мы жили. У нас было будущее – трудное, но было. Мы вытащили из‑под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное – мы есть. Мы – боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы – хозяева этого болота.

Я уже повернулся к избе, когда что‑то царапнуло глаз.

Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась – и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.

Ветер сменился.

«Потянет в сторону сухих выходов – сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.

– Костёр гасите! – крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. – Отвар потом доварите. Живо!

Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.

Выдаёт дым.

В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.

– Собрался, что ли? – Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.

– Староста сказал: за семью, что прячется, – мешок муки, – Стёпка головы не поднял. – А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.

– В топь не полезу, – Ванька сел рядом. – Гиблое там место. Деды туда не совались.

– А в топь и не надо, – Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом – по‑звериному, коротко. – Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.

– Может, пастухи?

– Какие в топи пастухи, дурень? – Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. – По росе пойдём.

– Куда?

– Откуда ложится дым…

Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили – сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.

– Командир? – послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.

Я и не заметил его сразу – так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.

– Неси службу, Петька, всё нормально. Я просто хожу.

– Не спится?

– Ага, – честно ответил я. – Никак не могу уснуть. После всех этих отваров, энергии – хоть одним местом жуй.

Петька что‑то прошептал, но я его уже не слышал, пошёл «дежурить» дальше. К рассвету я едва держался на ногах. Глаза болели, в висках что‑то пульсировало, но… к слову, мне стало гораздо легче. Усталость была физическая, не из‑за болезни. В какой‑то момент я привалился к стене избы, глядя в туман и предрассветные тени. Из погреба выбралась Даша – руки в саже, лицо серое от бессонной ночи. Подошла, встала рядом.