Новости были хреновые. Веберу подтвердили порядок: русского пленного и все папки держать готовыми к отправке, но без подписи обер‑уполномоченного, его личного подтверждения по линии или отдельного письменного распоряжения груз машине не передавать. Я перевёл взгляд на Сидорова: тот лежал у края площадки, прижав ухо к бетону, и даже в полумраке я видел, как побелели его руки. Вебер ответил, что с лесничества вернулась часть людей, дорога на север перекрыта, а грузовик стоит под навесом с половины шестого.

Значит, грязный дозорный пришёл не один. Остальные уже успели разойтись по посту и смешаться с постоянной сменой.

А потом Вебер добавил фразу, ради которой стоило лезть в эту ледяную канаву:

– Ждём указаний обер‑уполномоченного.

Я снял наушник и посмотрел на балки над головой.

Вот оно. Они ждали Рота. Живого. Считали, что он где‑то в лесу и просто не может выйти на связь, и потому держали Славу с Алёхой в каменном доме вместо того, чтобы грузить их в кузов.

Мой собственный пожар купил им обоим несколько лишних часов жизни. Не из милосердия – из немецкого порядка, по которому без положенного подтверждения не увозят даже смертника.

– Сматывай, – шепнул я Сидорову. – Клипсы сними. Провод не режь.

Он пополз обратно, а я сидел на бетоне под мостом, слушал шаги над головой и считал.

Если Рот возьмёт трубку и отдаст приказ, Вебер выведет людей навстречу машине, отопрёт дом, снимет с поста половину дозора – и мы войдём туда, куда семерым немцам нас не пустить. Одна фраза. Один человек.

Он же – одной фразой, одним лишним словом, одной паузой не на том месте – положит нас всех у шлагбаума под MG‑34. Так, как я сам когда‑то положил на станции немецкий караул, сказав в трубку правильные слова правильным голосом.

А если мы не сделаем ничего, то через час придёт подпись, или новый приказ, или терпение Вебера, и Славу с Алёхой увезут в комендатуру, а оттуда – в тыл. И всё, что мы сделали за эти двое суток, сгорит вместе с лесничеством.

Я поднялся с бетона, протиснулся обратно мимо решётки и полез вверх, к откосу.

Рот сидел там же, где я его оставил, привалившись к стволу, и смотрел на меня снизу вверх. Он всё понял ещё до того, как я открыл рот, – по одному тому, как я к нему шёл.

Я сел напротив, на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– Твои ждут указаний обер‑уполномоченного, – сказал я по‑русски. – Пленных не увезли только поэтому. Вебер не отдаст груз без твоего подтверждения.

– Я знаю, как он работает, – спокойно ответил Рот. – Он бы и меня не отдал без бумаги.

– Ты возьмёшь трубку.

Он молчал долго. Смотрел не на меня, а куда‑то мне за плечо, на серое небо над насыпью, и здоровыми пальцами мял полу плаща. Считал. Он всегда считал.

– Возьму, – сказал он наконец. – Но не за то, о чём мы договаривались в русле.

– Цена?

– Слово, что я уйду отсюда живым. – Рот перевёл взгляд, и он остановился не на мне. – Только не твоё, Ковальчик. Твоё я уже слышал. Его.

Тарасов стоял в двух шагах, с ножом в руке, и смотрел на немца сверху вниз.

И молчал…

Тарасов молчал. Смотрел на Рота сверху вниз и медленно переворачивал нож в ладони. Немец ждал. Я тоже ждал, хотя каждая секунда сейчас принадлежала Веберу, его телефону и грузовику под навесом.

Наконец Тарасов присел перед Ротом.

– Слово дам, – произнёс он. – Если проведёшь разговор чисто. Без лишних слов, пауз и фокусов. Подставишь хоть одного из наших – договор кончится.

Рот перевёл взгляд на меня.

– Я просил без условий.

– Другого слова не будет, – ответил я. – Ты уже один раз передал своим сигнал у просеки. Радуйся, что с тобой вообще разговаривают.

Несколько секунд Рот молчал. Здоровыми пальцами мял край плаща, будто считал складки. Потом кивнул:

– Хорошо. Что я должен сказать?

Я присел на корточки и развернул карту на колене. Фрол подсунул под неё плоский камень, чтобы край не загибался.

– Сначала услышь, что изменилось. Пленных теперь двое. Мы видели обоих: Славу и Алёху. На посту не четверо, а семеро. Вебер, пулемётчик, солдат из комендатуры и четверо на насыпи. По телефону Вебер сам доложил, что часть людей вернулась с лесничества.

Рот посмотрел на меня внимательнее.

– Значит, пост временно усилен.

– Значит, трое там лишние. Вот дом. Сарай. Шлагбаум, пулемёт, телефонная будка. Пленные внутри. Нам нужно разделить караул. Скажешь Веберу, что идёшь к посту с восточной просеки. Прикажешь подготовить машину, вывести обоих пленных к нижней инспекционной площадке и отправить троих дозорных тебе навстречу.

– Почему именно троих?

– Потому что наверху их четверо. Трое уйдут, один останется при посту. Вместе с Вебером, пулемётчиком и солдатом из комендатуры получится четыре человека. Пост он не оголит – просто вернётся к обычному составу. Столько мы ещё можем снять тихо.

Рот посмотрел на карту. Пальцы его правой руки едва заметно шевельнулись, будто он перебирал в уме немецкие фразы.

– Вебер запросит контрольный номер.

– Какой?

– Тринадцать‑семь. Его личный опознавательный на эту неделю.

– Повтори.

– Тринадцать‑семь.

Я повторил номер сам. Рот поправил ударение в одном слове, которым следовало предварить цифры, и замолчал.

Пока мы составляли приказ для Вебера, Сидоров снова спустился к южному столбу, посадил клипсы на линию и протянул тонкий провод обратно к гребню. Теперь он сидел рядом с контрольной трубкой, а микрофонную пластину держал на тонкой палке, примотанной бинтом. Я взял наушник и поднёс микрофон к губам Рота на расстояние ладони.

– Тарасов, контролируй.

Капитан встал за спиной немца и упёр нож ему под правое ребро. Рот почувствовал лезвие, но даже не дёрнулся. Только выпрямился и заговорил по‑немецки:

– Седьмой пост, примите связь.

В наушнике зашуршало. Кто‑то отозвался, но Рот оборвал его:

– Обер‑уполномоченный Рот. Соедините с Вебером. Срочно.

Послышался скрип стула, глухой стук, затем тяжёлое дыхание.

– Герр Рот? – узнал я голос Вебера. – Где вы? Мы вызываем лесничество с двадцати двух ноль‑ноль!

– Лесничество недоступно. Я иду к вам пешком с восточной просеки. Приказ: машину подготовить к немедленному выезду. Обоих пленных вывести к нижней инспекционной площадке. Троих дозорных отправить на восточную просеку встречать меня. Контроль: тринадцать‑семь.

Вебер повторил номер. На линии повисла пауза. Я считал удары собственного сердца и смотрел Роту в лицо. Серое, уставшее, спокойное. Только на виске медленно набухала капля пота.

– Принято, герр Рот, – ответил Вебер. – Машину подготовить. Обоих пленных вывести к нижней площадке. Троих дозорных отправить на восточную просеку. Когда вас ожидать?

– Через двадцать минут.

Рот перевёл дыхание и добавил тем же ровным служебным голосом:

– Держите свет со стороны канала.

Я сжал пальцы. Сидоров увидел это и мгновенно снял клипсы. Голос Вебера оборвался вместе с шорохом линии.

– Что означала последняя фраза? – спросил я.

– Обозначить место встречи у воды.

– Ты идёшь с восточной просеки. Канал лежит с другой стороны.

– Вебер разберётся.

– Разберётся, – повторил я.

Тарасов сильнее вдавил нож. На гимнастёрке Рота выступила тёмная точка.

– Договор уже кончился? – спросил капитан.

– Кончился. Но пока не трогай его. Уведи к Язэпу, свяжи ноги, заткни рот и возвращайся.

– Он предупредил их?

– Предупредил. Приказал осветить нижний подход.

Рот повернул голову и впервые за весь разговор посмотрел на меня с настоящим интересом.