Лёва повторил мой вопрос – уже жёстче, с надменностью, которую немецкий рядовой должен был услышать от человека старше его по званию.

Шмидт ожил, полез в нагрудный карман, достал конверт. Протянул и…

И вот тут я понял, что вот‑вот и весь наш маскарад рухнет. Шмидт замер, уставившись на мою руку, точнее, на пятно. Это длилось всего несколько секунд, но мне хватило. Потом он поднял взгляд на моё лицо и прищурился, будто пытался сопоставить увиденное с тем, что знал о Вебере.

– План, – произнёс он. – Разве у вас его нет?

Тянуть дальше было нельзя. Я резко выхватил конверт, сунул его в карман и прохрипел:

– Шмидт… ты один?

Рядовой чуть помедлил с ответом.

– Так точно. Один, как договаривались.

Шмидт смотрел уже не на конверт, а на меня.

– Обер‑фельдфебель, – осторожно произнёс Шмидт. – Обер‑лейтенант передал только изменение времени. Основной план был у вас. Разве… разве вы его не получили?

Вот теперь всё пошло под откос. Кровь на рукаве, мой возраст, Лёва, который слишком старательно говорил за меня, Сидоров в кабине, люди в кузове – всё сразу сложилось для Шмидта в одну неправильную картину.

И в этот момент я услышал то, чего опасался. Нарастающее тарахтение мотоцикла со стороны дороги. Шмидт обернулся на звук, потом повернулся ко мне, и в его лице что‑то изменилось.

Нет, что‑то не сходилось. Шмидт уже был у Фогеля и шёл от него сюда, а не наоборот. Значит, мотоцикл – не обещанная встреча. Патруль? Проверка? Или Фогель отправил следом ещё кого‑то, не доверяя одному связному?

В следующую секунду рука Шмидта медленно поползла к ремню винтовки.

– Обер‑фельдфебель… – начал он. – У вас… кровь на рукаве. Вы ранены? Может, мы…

Я даже ответить ничего не успел. Увидел, как глаза рядового застыли на кабине «Опеля», где сидел Сидоров. Потом он перевёл взгляд к кузову, где сидели мои. Он не знал точно, что происходит, но уже чувствовал неправильность всей картины. Значит, надо было снимать его сейчас – и тут же принимать тех, кто приближался по дороге.

Его рука легла на ремень винтовки, а звуки мотоцикла стали ещё ближе. До «гонца» может, секунд тридцать, может ещё меньше.

Я посмотрел на Шмидта. Потом – на дорогу, откуда приближался мотоцикл. Потом – снова на Шмидта. Чуть подтолкнул студента локтем – мол, отойди. Лёва попятился, и в этот момент я встретился глазами с Зыковым. А затем, с Архипом, который явно понимал, что дело дрянь.

Трижды моргнул.

Старик вскинул маузер к плечу, и, не целясь, выстрелил. Пуля попала меж глаз немцу. Он даже рот открыть не успел. Я рванул пистолет из кобуры и бросился в сторону дороги, где из‑за поворота вылетел мотоцикл. БМВ Р‑75, с коляской. Водитель и пулемётчик в коляске. Они были метров в пятидесяти, может, чуть ближе, и тормозили – видно, услышали выстрелы.

Сидоров газанул. «Опель» рванул с места, преграждая дорогу. Мотоциклист ударил по тормозам, машину занесло. Водитель попытался развернуться, но коляска уткнулась в канаву, и мотоцикл завалился на бок.

Я бежал, поднимая «парабеллум» обеими руками. Пулемётчик в коляске дёрнулся, пытаясь дотянуться до MG, но Зыков был быстрее. Очередь из кузова прошила мотоцикл вдоль. Пулемётчик обмяк, завалившись через борт коляски.

Водитель. Водитель был жив. Он выбрался из‑под мотоцикла, на четвереньках, и полз в сторону леса. Я выстрелил дважды. Первая пуля ушла в землю, вторая попала ему в спину, между лопаток. Он ткнулся лицом в грязь и затих.

И тут наступила тишина…

Я стоял посреди дороги, с пистолетом в руке, понимая, что «всё пошло по одному всем известному месту».

– Стас! – крикнул Лёва со стороны «Опеля». – Стас, ты как⁈

– Живой, – прохрипел я, разворачиваясь и направляясь к рядовому.

Дошёл до фрица, присел, обыскал карманы. Нашёл документы, записную книжку, компас, флягу и листок, сложенный вчетверо. Развернул, увидел напечатанный немецкий текст – и ничего нового не узнал. Никакого упоминания «акции», о которой говорил Шмидт. Только названия трёх групп, одну из которых мы уже уничтожили, и короткое описание мест, где они должны были появиться.

– Зыков! – крикнул я, даже не поднимаясь. – Пулемёт с коляски, если живой, – в кузов! Патроны, документы, оружие – всё, что руками схватите. Две минуты!

– Понял! – отозвался старшина.

Две минуты растянулись в вечность. Зыков с Митяем выдрали из коляски пулемёт, Сидоров бросил в кузов коробку с лентой, винтовку Шмидта и подсумки мотоциклистов. Лёва, белый как мел, вытащил из кармана водителя бумаги и тут же отшатнулся от крови. Мотоцикл добивать не стали: после очереди он и так лежал в канаве, колесо вывернуло, бак пробило. Если немцы захотят его поднять – пусть теряют время.

Я выпрямился, выдохнул…

Времени у нас оставалось все меньше. Когда Шмидт не вернётся, Фогель начнёт шевелиться раньше собственного расписания, а мотоцикл мог уже быть первой проверкой. В одном нам повезло: связной шёл от Фогеля, а значит, направление на мельницу подтверждалось. В другом…

Я схватил Лёву за рукав и потащил к «Опелю».

– Все в машину! Быстро! Сидоров – за руль! Идём к мельнице.

– К мельнице? – Лёва не понял. – Но…

– Шмидт шёл оттуда. Значит, Фогель там или рядом. Если он первым поймёт, что связной пропал, он пойдёт сюда и дальше по следу колонны. Нам нужно встретить его раньше.

– Но как…

– В машине расскажу! Садись!

Все запрыгнули в «Опель». Сидоров ударил по газам, машина рванула с места, пробуксовывая на раскисшей дороге. Кузов слегка повело влево, задние колёса провернулись по мокрой глине, потом схватились – и мы помчались, подпрыгивая на колдобинах. Ветровое стекло было заляпано грязью, дворник едва справлялся. Сидоров вёл машину уверенно, как человек, привыкший к плохим дорогам, – спокойные движения рулём, без рывков, без лишних эмоций. Только челюсть сжата, да костяшки пальцев побелели.

Я сидел на пассажирском сиденье, прижимая карту к колену, и лихорадочно соображал. Палец скользил по тонким линиям дорог, по изгибам речушки, по квадратикам лесных кварталов. Мельница. Мост. Развилка. Если немцы идут той же дорогой – а они пойдут той же дорогой, потому что другой просто нет, – то окажутся именно здесь. Именно в этом месте. Нужно только успеть.

– Сидоров, – я ткнул пальцем в карту, – вот здесь. Мельница на берегу, мост через речку. Узкий. Вот там мы их и возьмём.

Сидоров кивнул, не отрывая глаз от дороги.

– Стас, тебя же шатает, – сказал он вдруг, и голос был твёрже обычного. – Давай я с Зыковым сам мост гляну, а ты в кабине отлежишься. Какой из тебя командир, если ты ствол не удержишь.

Он был от части прав. В этом и была вся мерзость.

– Удержу, – ответил я. И, чтобы закрыть тему, кивнул вперёд: – Гляди на дорогу, а не на меня. Видишь, где колея уходит вправо и грязь блестит? Там колдобина под водой. Влетим – сядем. Прими левее.

Сидоров чуть довернул руль, объезжая поблёскивающую яму, которую сам бы заметил на полсекунды позже. Промолчал. Я не доказывал, что здоров. Я показал, что вижу дорогу лучше него. Этого хватило.

Машина неслась по раскисшему лесному тракту, и с обоих боков наваливался лес.

Митяй в кузове что‑то орал, но я его не слушал. Я считал в уме. Сколько у нас патронов. Сколько гранат. Сколько людей. И прикидывал, сколько немцев может быть в колонне.

Ведь связной мог обмануть, да и Вебер тоже. Может, их ни фига не двадцать? Тридцать?

И ещё я считал время. Не своё, оно давно утекало сквозь пальцы. Время Даши, Веры, Пети и всех тех, кто застрял на гати и ждал помощи. Если Фогель первым поймёт, что связной пропал, он не станет кататься по лесам. А пойдёт по следу колонны. А след у нас был такой отчётливый, что по нему даже слепой пройдёт…

Мельница показалась через пятнадцать минут. Она стояла на берегу речки: старая, бревенчатая, с провалившейся крышей и заросшим мхом жерновом. Когда‑то здесь мололи зерно, наверное. Когда‑то здесь была жизнь. Теперь – только гнилые стены, покосившаяся дверь, висящая на одной петле, и тишина. Да вороньё над верхушками елей, да запах мокрой древесины и болотной гнили.