– Тогда не возьмут, – сказал Фрол и ушёл первым.

– После встречи я иду к кирпичне, к Ганне, – сказал я Архипу. – Пересчитаю восьмерых своими глазами и только после этого дам сигнал Гене. Не пересчитаю – сигнала нет, и никто ничего не начинает.

– Чем сигнал? – спросил Архип.

– Через Чука. Он передаст Гене одно слово: «вышли». Не дождётся Гена этого слова – клипсы не ставит и уходит по канаве.

Архип ушёл к водокачке – ему ложиться за час. Я дал ему отойти шагов на триста и пошёл за ним.

К водокачке я вышел за полчаса до срока. Залёг в бурьян у насыпи и стал ждать знака. Условились просто: Архип дважды подаёт голос выпью – значит, чисто, можно идти.

Крика выпи не было.

Зато наверху, на площадке водокачки, где света не бывает ни в одну ночь, кто‑то зажёг фонарь.

Фонарь наверху горел ровно.

Не качался, не шарил по путям, не искал. Стоял у самых перил площадки и светил вдоль линии – туда, где под жестяными козырьками темнели стрелочные огни.

Я лежал в бурьяне и думал, что это может значить.

Крика выпи не было. Ни одного, ни двух.

Вместо него из темноты поднялся Архип – шагах в четырёх от меня, оттуда, где полминуты назад была только трава.

– Голос не подал, – сказал он. – Побоялся. Наверху уши.

– Докладывай.

– Четверо путейцев подходили со смены. Постояли внизу, покурили, ушли к депо. Эти пустые. – Он помолчал. – А наверх лазили двое. С фонарём и с узлом, тяжёлым. Вниз не спустились. Лестницу за собой не убрали.

– Немцы?

– Сапоги немецкие. Один в шинели.

Я лежал и прокручивал в голове факты.

Двое сидят на высоте, с фонарём, который светит вдоль путей, и с узлом, который тащат наверх только тогда, когда собираются сидеть долго.

Наблюдательный пост. Свежий, сегодняшний.

Оттуда видна линия до самой стрелки. И оттуда же видно всё, что ползает понизу, – если посветить. Пока они светят вдоль. Пока.

И тут я упёрся в собственный приказ.

«Больше двух посторонних, свежая боковая тропа или человек, который не уходит после срока, – контакт отменяется». Я сказал это вчера, вслух, Архипу в лицо, и Архип запомнил, как он запоминает всё.

Трое пришли и ушли. Двое не ушли и до утра не уйдут.

По моему собственному счёту встреча была отменена дважды.

– Идём, – сказал я.

Архип не шевельнулся.

– Ты сам сказал…

– Я помню, что я сказал. И отменяю это сам, вслух, при тебе, чтобы потом не врать себе, будто оно как‑то само так вышло. Ночь одна. Без данных мы не операция, а четверо мужиков в темноте.

Он посмотрел на фонарь наверху, потом на меня.

– Тогда я лягу ближе, – сказал он. – К основанию. Оттуда меня сверху не видать.

Это было всё, что он думал о моём решении, и мне хватило.

Я посмотрел на часы. В первую ночь, под будкой, они лежали у Архипа, и он вернул их: свои сроки старик всё равно считал мысленно и за трое суток не ошибся ни разу.

До времени оставалось восемь минут.

Она вышла из темноты за минуту до срока, и это была женщина.

Не рабочий, которого я ждал. Не тот, кого водил Гена. Женщина в тёмном платке, туго завязанном под подбородком, в мужском ватнике не по росту.

Связь должна быть через Богатырёва. Рабочий засветился – старик мог его сменить. Но нового я принимал только после двух отдельных проверок. Это было моё условие, я выложил его старику в первую же встречу, и он его принял.

Значит, либо прежний рабочий засветился и Богатырёв задействовал замену, либо мне подводили чужого человека. Отличить одно от другого можно было только здесь.

Она шла по тропе и оглядывалась – не так, как проверяют хвост. Так оглядываются, когда боятся сбиться с дороги, которую показали один раз.

Я дал ей постоять у основания водокачки. Полминуты. Минуту.

Одна.

Тогда вышел.

Пароль она проговорила чисто, без запинки, тем ровным голосом, каким читают заученное наизусть и непонятое. Отзыв приняла правильно.

Мне этого было мало.

– По какому времени тебе назвали срок?

Она моргнула.

– Он велел передать: по немецкому. – И тут же, торопливо: – А что это значит, я не знаю. Я не спрашивала.

Стало теплее. Старик гонял меня этим самым «по немецкому» ещё через рабочего, и человек, которому положили в рот чужие слова, донёс их, не поняв и не отполировав.

Я поставил вторую проверку.

– Он про синий фонарь ничего не передавал?

– Нет, – сказала она сразу. – Про фонарь ничего не было.

Подставная согласилась бы. Подставная всегда хочет знать чуть больше, чем ей дали.

– Ты как сюда прошла? Ночь.

Она приподняла руку. На локте висел котелок, обвязанный тряпицей, и из‑под тряпицы тянуло варёной картошкой.

– Мужу на смену несу, – сказала она волнуясь и размахивая котелком. – Меня тут третью неделю видят.

Жестянки у неё не было и быть не могло: ночные пропуска на станции у двух мужиков, и оба сегодня нужны на путях. Зато баба с котелком на станционной тропе – это не событие. Событие – это рабочий, которого уже спрашивали в депо.

Значит, старик нитку не порвал. Он убрал с неё засвеченного человека и дал новой связной ровно столько, чтобы я мог проверить её отдельно. Моё лицо на путях подорожало, а её – нет.

– Говори.

Она закивала и начала загибать пальцы, вспоминая. Я остановил её, достал огрызок карандаша и обрывок бересты и записал сам, переспрашивая по два раза.

Номер она выговорила по цифрам, как стишок. Час подачи – я вычел немецкий час и положил рядом по‑нашему. Длина: семнадцать единиц, из них две платформы под жерди. Позывные – два слова, которые она произнесла с чужим, вывернутым выговором, потому что запоминала звук, а не смысл.

И число осей. И метку, за которой хвост обязан освободить перевод.

Три часа двадцать.

Больше, чем я насчитывал себе у наблюдательной сосны. Радости в этом не было никакой: лишнее время на войне в кармане не лежит, его отбирают по частям, и первый кусок у меня отняли через минуту.

А пока я посчитал вагоны и понял, что первая беда уже здесь.

Осей она назвала тридцать восемь. Пятнадцать крытых по две да две платформы по четыре – сходилось. Значит, старик не переписывал ведомость, а считал сам, ногами вдоль состава: в вагонах врать легко, в осях неудобно.

Тупик берёт восемнадцать обычных вагонов. Старик в сарае обещал мне состав не длиннее пятнадцати – с запасом, по‑хозяйски. А дал семнадцать. И две из них платформы, а платформа под жерди длиннее крытого вагона на добрую треть.

Пятнадцать крытых плюс две платформы – это и есть те самые восемнадцать. Впритык. Может, с метром. Может, без.

И это ещё не всё. Вагоны в тупик сами не заедут: их туда затолкают, а паровоз останется снаружи и должен будет потом сам сойти с перевода назад. Не влезут вагоны – паровоз встанет на остряках, и стрелку не вернут ни через час, ни к утру.

«Если хвост не сойдёт с перевода, дежурный стрелку не вернёт. Не вернёт – проволока слабину не выберет, взрыватель не сработает, и наш единственный заряд останется лежать под тягой до утра. А утром по нему пройдёт обходчик с фонарём».

Заряд, который не рванул, – это не осечка. Это подпись. И не под моей фамилией: первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене.

Я это отложил. Разбираться было с кем, но не с ней.

– Дальше, – сказал я.

– Третий не вышел на смену. – Она заговорила тише. – Его в депо забрали. Документы проверять.

– Когда?

– Днём. К вечеру не вернулся.

Я молчал секунды три.

Третий – это тот, у кого свояк с семьёй в одном дворе. Свояк, жена свояка и их малец – трое из моих восьми. Если он к ночи заговорил, у того двора уже стоят.

А если не заговорил, то стоят всё равно, просто позже.