Он помолчал, потом спросил:

– Это он? Тот самый? Человек в плаще?

– Он. И главное, – я улыбнулся, – он знает про мостовой пост. Про пленных. Про линию, о которой мы слышали.

Зыков присел рядом:

– Расскажи.

– Давай попозже, ладно? Сначала… Кноль. Где этот ублюдок?

– Вон там. – Зыков махнул в сторону дальнего конца русла. – Под навесом из лапника. Смена каждые два часа, Тарасов передал его мне, как ты и велел. Вёл себя тихо, не дёргался. Ест, пьёт, молчит. Один раз попросил бумагу: хотел, мол, показать, что знает. Я дал пустой лист. Он посидел над ним, посмотрел – и вернул. Сказал: передумал.

– Хорошо. Сейчас сделаем кое‑что другое.

Я велел Зыкову посадить Августа напротив Кноля – так, чтобы видели друг друга, чтобы один смотрел в лицо другому. Кнолю я не сказал, кого он увидит. Августу – кто его ждёт. Просто приказал усадить обоих на дне русла, на расстоянии вытянутой руки, и поставить по охраннику с каждой стороны.

Зыков посмотрел на меня с недоумением и явно не понимал, зачем это, но спрашивать не стал.

Кноля вывели первым. Связист выглядел лучше, чем когда мы его оставляли: умыт, переодет в сухое, волосы зачёсаны назад. Шёл осторожно, босиком по холодной глине, глядя себе под ноги. Усадили у левой стены – он подтянул колени к груди и замер.

Потом вывели Августа. Сидоров подтолкнул его к правой стене, напротив Кноля, и заставил сесть. Сел он тяжело, кряхтя: запястье распухло до размеров маленькой тыквы, каждый рывок отдавался болью. Плащ с него сняли, а под ним была офицерская форма без знаков различия, мятая, с тёмными пятнами крови на рукаве.

Кноль поднял голову.

Я стоял в трёх шагах и смотрел. Кноль сперва заметил распухшую, перетянутую грязным бинтом руку, затем форму без погон. А когда поднял взгляд к лицу, замер.

Затем Кноля будто подбросило. Спина распрямилась, колени разжались, руки упали на землю. Из него разом выдуло всё пленное: и ёрзанье, и просительные нотки, и взгляд исподлобья. Просить воду он больше не собирался. Ему стало не до меня и не до собственной шкуры.

– Herr Rot, – произнёс Кноль.

Он назвал его по фамилии. Не само обращение, а то, как оно прозвучало, объяснило мне про лесничество больше, чем все прежние показания Кноля: так говорят с человеком, от которого зависят жизни.

Август – то есть Рот – повернул голову и посмотрел на связиста. Без удивления, без страха. С тем же выражением, с каким смотрел на меня в кабинете лесничества: спокойно, оценивающе, как смотрят на инструмент, который может пригодиться.

– Knoll, – ответил он по‑немецки и добавил что‑то, чего я не разобрал: быстро, тихо, с тем гортанным выговором, который я уже слышал по линии.

Кноль замолчал. Сидел неподвижно, глядя на Рота, и тот заговорил снова. По‑немецки, ровно, без нажима. Я улавливал отдельные слова: «Brücke» – мост, «Posten» – пост, «Vernehmung» – допрос. Говорил так, будто всё ещё вёл проверку.

Кноль слушал, молчал, а потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились – и он отвёл глаза.

Он отказался на меня смотреть. Это было красноречивее любого доноса. Кноль, который всё это время торговался за жизнь, давал показания, выпрашивал воду и еду, – теперь молчал и отворачивался. Теперь весь его страх был обращён к Августу. Он боялся его больше, чем меня…

«Вот тебе и пленник… твою мать… хрен ты его теперь разговоришь… хотя…»

Я повернулся к Зыкову:

– Развести. По разным концам русла, не меньше пятидесяти шагов между ними. Охрана – по два на каждого. Смены менять каждые два часа, состав следующей смены заранее не объявлять. Те, кто охраняет Рота, не должны знать, кто стоит возле Кноля. И наоборот.

– Понял. А если кто‑то заговорит?

– Записывать. В разговор не вступать. Ни слова, ни вопроса.

Зыков увёл Кноля на дальний конец русла, за поворот оврага. Сидоров повёл Рота в противоположную сторону, под навес из корней. К каждому поставили по двое из свежей смены. Хомутов остался возле Кноля; остальных Зыков выбрал из людей, которые ещё держались на ногах. Гриня и Фрола я оставил свободными: один едва наступал на разбитую ступню, второй был нужен для трофейных карт.

Даша нашла меня, когда я попытался сесть на дне русла и разобрать бумаги. Подошла сзади, положила руку на плечо:

– Ложись.

– Даш, мне надо…

– Ложись.

Я повернулся к ней. Санитарная сумка на плече, лицо такое, что спорить обошлось бы дороже, чем согласиться. Я всё равно попробовал:

– Пять минут. Я только гляну…

– Стас, – она произнесла моё имя с такой интонацией, что я понял: всё. – Я слышу, как ты дышишь: каждый третий вдох – хрип. Ты был в воде, ты бежал, ты тащил человека на себе. Если ты сейчас не ляжешь…

Я открыл рот, посмотрел на Зыкова: тот стоял в трёх шагах и старательно не слушал.

– Зыков?

– Она права… Ложись, Стас. Час. Тёплая вода. И никакого нового выхода, пока не поешь.

Я посмотрел на него, потом на Дашу, потом на мешок с бумагами у своих ног. Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час.

Я лёг, Даша набросила на меня плащ‑палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту.

Через минуту я услышал её голос:

– Немец, дай руку посмотреть… что ты скалишься? Я помочь могу!

Я не слышал, что там было дальше, но вскоре Даша вернулась, дабы доложить:

– Рана тяжёлая, – сказала она, глядя на меня. – Сухожилия, похоже, целы, но пальцы синие, и кровообращение плохое. Кто его так?

– Я, – спокойно ответил я, глядя на неё. – А чего?

Она прищурилась и пояснила:

– Если не промыть и не ослабить повязку, он может потерять руку. А если начнётся заражение крови – умрёт. Рану нужно обрабатывать регулярно.

– На кой…

– Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта?

– Резонно, – кивнул я. – Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈

У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине:

– Дыши.

Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь.

– Хуже, чем утром, – сказала она наконец. – Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура – я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это!

– Не поднимется.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш.

Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку.

Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что‑то из их разговоров, дабы не уснуть.

– Формуляр постов, – говорил Гена. – Смотри, номера участков…

«О чём это он?»

– Семнадцатый – наш. Двадцать первый… Это где‑то восточнее.

– А это? – Антось шуршал бумагой.

– А это занимательная хрень, – ответил ему Гена. – Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий…

– Двадцать шесть? А Кноль говорил – двадцать, тридцать.

Я слушал всё это и анализировал информацию.

«Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок».

– Тут приписка есть, смотри, Антось, – вновь послышался голос Гены. – «Дополнительно – приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс.

Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ‑палатке – лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми.