– Понял.

– По какому маршруту пойдёшь? – спросил Зыков.

– К насыпи выйдем по кочкам, дальше как ляжет. Возвращаться буду через старое кладбище и овраги. Если не вернусь – заслонов не выставлять. Базу не менять. И меня не искать.

– А если тебя схватят? – подал голос Тарасов. Он сидел на перевёрнутом ящике и крутил цигарку.

– Думаешь, я вас сдам? – спросил я.

– Думаю, что там не спрашивают, – сказал он ровно. – Там просто делают. И человек говорит. Любой.

Врать ему было бы неуважением. Он это знал не по книжкам.

– Значит, у вас есть двое суток на то, чтобы уйти, если я заговорю, – сказал я. – Вот поэтому срок и жёсткий. Не потому, что я герой.

Тарасов качнул головой.

– Я пойду вместо тебя. Или с тобой.

– Богатырёв требует именно внука Фёдора, – возразил я. – Это семейная ниточка, Тарасов. Если придёшь ты, он может закрыться. А если мы уйдём оба, на базе останется один Зыков. Ему нужен ты с окруженцами, а не ещё одна дыра в командовании.

Я видел, что Тарасову это не нравится. Он хотел прикрыть мне спину. Но логика была на моей стороне.

– Сидоров идёт со мной, – продолжил я. – Он знает связного. Ещё возьму Архипа. Только его. Остальные остаются. Всем ясно?

Старшина хмыкнул, но спорить не стал.

– Ещё раз повторюсь, – сказал я, глядя на Зыкова и Тарасова. – Никаких спасательных операций.

Они кивнули. Тарасов – последним.

Остаток ночи и весь следующий день я провалялся в недостроенной землянке, слушая, как за досками хлюпает грязь, и уговаривая себя, что дойду.

Спал, кстати. Часа четыре, как велено. Не из послушания – просто понимал: не высплюсь, не дойду; не дойду – подставлю Сидорова с Архипом, и возьмут нас всех троих где‑нибудь на подходе к станции.

К закату Сидоров вернулся из города.

– Передали, – выдохнул он, присаживаясь рядом со мной на корточки. – Самого я не видел, всё через рабочего, как договаривались. Богатырёв дал проверку.

Я кивнул и отхлебнул из кружки Дашин отвар. Он был мерзкий, как и обещано.

– Сегодня ночью, в час сорок, на третий разгрузочный путь подадут двенадцать вагонов, – сказал Сидоров. – Восточную пару караула временно снимут к рампе.

Я прокрутил данные в голове. Не расплывчатое «немцы что‑то готовят», а конкретное время, конкретный путь и конкретное перемещение охраны. Такую деталь либо знаешь, либо тебе специально кладут в ладонь.

– По какому времени час сорок? – спросил я.

Гена ответил не сразу:

– По немецкому. Я сперва сам не спросил. Рабочий вернул меня уже у переезда и велел повторить дословно: «По немецкому». А Богатырёв добавил: внук машиниста должен был спросить.

Между нашим и немецким временем сейчас час. Достаточно, чтобы зря пролежать в канаве и решить, будто нас обманули.

Приятного мало. Старик ответил на мою проверку своей.

– И вот ещё. – Сидоров вытащил из‑за пазухи две жестянки на шнурках, тусклые, с номерами. – Пропуска. Путейские. Ночные. На двоих. Через того же рабочего.

Я повертел жестянку в пальцах.

Штука была хорошая и очень плохая одновременно.

Хорошая – потому что без неё ночью на путях нас взяли бы у первого фонаря. В городе комендантский час, а станция – объект.

Плохая – потому что человек, который за сутки достаёт два ночных пропуска, точно так же за сутки достанет и двух конвойных с собакой.

– Наблюдение выставляем до личной встречи, – решил я. – Проверим время, путь и караул. Если совпадёт, то пойдём к Богатырёву. Если нет, то… сам понимаешь.

Сидоров кивнул.

Вышли в сумерках. Архип впереди, я в середине, Гена замыкающим – как ходили всегда. Только теперь в середине шёл не раненый, а командир, и от этого было противно.

Первые вёрсты дались легко, и я даже подумал, что Даша перестраховалась.

На третьем часу тело напомнило, кто здесь хозяин.

Гать я обошёл по кочкам, как обещал. Сорок лишних шагов, зато сухой. Оступился дважды, и оба раза Архип поймал меня за локоть. И оба раза промолчал.

Один раз мы легли: по просёлку прошла машина, фары закрыты щитками, свет – узкой полосой под колёса. Пролежали в бурьяне минут пять. Я дышал в рукав и повторял про себя, как заведённый: не бежать, не мокнуть, спать, пить мерзкое.

Смешная штука. Чужой приказ выполнять легче, чем свой.

Привал я объявил в полуверсте от города – сказал, что людям надо. Людям – это Архипу и Гене, которым ничего не надо. Никто не улыбнулся.

К полуночи мы вышли к нужной нам насыпи. Услышали даже, как за рекой пробили городские часы.

Вот это меня и зацепило. Город я видел две недели назад, изнутри, своими глазами, и знал, во что он превращён. А часы кто‑то завёл. Кто‑то поднялся на башню, открыл механизм, подтянул гири и выставил стрелки.

Значит, немцы наводят порядок. Свой.

Я лёг на мокрую землю у края канавы, прижавшись щекой к гальке. Отсюда хорошо просматривались стрелочные фонари и тёмные громады путей. Архип ушёл правее, к штабелям брёвен, Сидоров залёг левее, у разрушенного кирпичного сарая.

Фонари на стрелках были прикрыты сверху жестяными козырьками: свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Правильно. Значит, авиации боятся и здесь.

Часы у нас были одни на троих, трофейные, и лежали у меня в кармане – Гена сверил их с часами рабочего ещё перед выходом. До срока оставалось полтора часа. Время тянулось медленно… я слушал ночные звуки: далёкий лай собак, скрип стрелок, гудки паровозов на дальних путях. В час тридцать пять где‑то в депо загудел паровоз. Я услышал его раньше, чем увидел: тяжёлый, утробный гул, шипение пара. Через пару минут из темноты выполз манёвровый – приземистая «овечка» с искрогасителем на трубе, – толкая перед собой вереницу вагонов.

«Один есть… так, два… три.»

Я считал тёмные коробки, проезжающие мимо фонарей.

«Восемь… двенадцать. Богатырёв не обманул, здесь ровно двенадцать вагонов!»

Паровоз замедлил ход, визг тормозов резанул по ушам, и состав остановился у третьего разгрузочного пути. Я перевёл взгляд на восточную оконечность путей. Там, у запасных путей, маячили две фигуры.

Караул. Причём довольно безалаберный: стояли, курили, о чём‑то переговаривались, один даже засмеялся. Служба как служба. Война для них была где‑то впереди, километрах в трёхстах отсюда.

Я уже начал думать, что сведение пустое и Богатырёв понятия не имеет, что здесь делается, когда один из караульных махнул рукой другому, и оба неспешно потопали к разгрузочной рампе и скрылись за штабелями ящиков.

Всё сошлось: время, путь, караул.

Я отполз назад, в тень канавы, и никакой радости не почувствовал.

Сошлось – значит, к движению он допущен. И только. К движению допущен и тот, кто будет ждать нас здесь завтра. Сведение могли и подложить: караул сняли, дырку показали – а мы в неё полезем всем, что у нас есть.

Проверка доказала только одно: старик не пустой. Но на кого он работает – нет.

Мы встретились с Архипом и Сидоровым у зольного отвала.

– Двенадцать вагонов, – тихо сказал Архип. – Третий путь. Караул ушёл к рампе.

– Видел, – кивнул я. – Идём дальше. Архип – обходом. Посмотри, что у будки: подходы, второй пост, свежие следы. Ждёшь нас у водокачки. Понял?

Тот лишь кивнул и исчез между вагонами.

– Куда нам? – спросил я у Гены. – Далеко?

– Прилично, – хмыкнул тот. – К одной из путевых будок.

Переодеваться, чтобы беспрепятственно дойти до информатора, не пришлось. Я уже был одет в одежду путевого рабочего, которую Сидоров притащил с базы. Грязные штаны, рваная телогрейка, на голове – старая кепка. В руках – пустая маслёнка. Вещь полезная: человек с пустыми руками ночью на путях – вопрос, а с маслёнкой – работяга. Оружие я всё‑таки взял: «Вальтер» за пазухой, под телогрейкой. Найдут при обыске – конец сразу, без разговоров и без легенды. Не найдут – будет шанс. Я это взвесил ещё на базе и решил, что шанс дороже.