— Чего нос повесили? — Дорофеева хитро прищурилась. — Жалко?

— Жаль, что так вышло, — сухо сказала я.

— А вы не жалейте, Наташа, не жалейте. Было б о чём…Жизнь длинная и вся не зря.

Мне показалось даже, что она говорит совсем не о Дивноводном, не о духах, не об убитом тигре и не об украденном трупе. А женщина вдруг остановилась на повороте и как-то неожиданно тепло улыбнулась.

— Знаете, Наташа… вы идите сама, зачем я там сейчас, да? А мне надо сыну позвонить. Ему всего восемь, скучает.

— Конечно. Хорошо. — Я нахмурилась, вспоминая, какой нынче день недели. — А телефонная станция разве…

— А если она закрыта, — Дорофеева расплылась в хищном оскале, — я очень вежливо попрошу открыть!

Я скованно улыбнулась ей в ответ.

🜛🜛🜛

На крыльце дома Веры Павловны я дисциплинированно включила диктофон, а внутри стряхнула пальто на вешалку и плотно закрыла за собой дверь кухни. Вера Павловна разлила по кружкам чай, поставила между нами вазочку с вафельными конфетами, припрятанную в шкафчике от детей. Сверху что-то стучало: похоже, муж служительницы чинил крышу.

Я уже сидела здесь однажды вот так. Рыдала безсвязно, перебирала пуговицы и камешки в шкатулке. Мне становилось легче от её света, лучше.

Всего-то четвёртая ступень — но в жизни и служении важны отнюдь не только ступени. В этом доме двери открывали каждому, у кого сквозило в душе; в церкви Уроки звучали так, что их слушали с вниманием; и на кладбище было покойно и тихо и дышалось легко.

Я склонила голову уважительно и вычертила знак благодарности. А потом спросила:

— Это был Зыков, верно?

Она только устало прикрыла глаза.

Вера Павловна была хорошей служительницей. Она прочла много Уроков и наставлений — и теперь не стала терять лицо, делая вид, что не понимает, о чём я говорю.

— Да. Он.

— Поэтому вы забрали труп Рябова? Открыли своим ключом, он полагается вам по должности, вы назначены хранить покой усопших. Сняли знаки, вы служительница, вы умеете. Отпустили дух, тело сожгли, а для Тайной полиции у вас было хорошее алиби?

— И спокойная душа, Наталья Алексеевна.

Я кивнула. Вера Павловна была убеждена, что спасает человека и защищает посёлок, и её душа не металась в сомнениях и вине — в этом покое приезжие служители не заподозрили лжи.

Это ведь Вера Павловна первой поняла, что в церкви что-то происходит. Может быть, она услышала, как сталкиваются в эфире две силы… она вовремя велела людям выходить, и только благодаря этому погибли только четверо.

— Вы знали о госте, — сказала я. — Вы ощущали его интерес раньше и почувствовали его приближение до того, как я вам о нём сказала. Это вы велели Зыкову перерезать телефонную линию, а потом якобы поручили её «починить»?

— С телефоном он придумал сам, — Вера Павловна покачала головой. — Я только сказала ему уехать и увезти семью. Боря с чего-то решил, что тогда гость не выйдет к людям… не хотел, чтобы вы подняли скандал на весь Орден. Это плохо для Дивноводного.

— Отпугивает отдыхающих, — усмехнулась я. — Ясно… Почему он не уехал раньше? Десять лет назад, пять?

— Сперва Боря опасался, что Уэмо поймёт, отчего они уезжают. Будет преследовать, отомстить. А потом всё было тихо. Да и куда им ехать? Люди прожили здесь всю жизнь.

Жизнь — это долго… это нелегко — уехать из родного дома, в котором собирался провести все свои дни без остатка. Особенно если ты — простой человек и не чувствуешь веса неслышных шагов.

Всего лишь человек, слишком увлёкшийся охотой. И ради его спокойствия и будущего Дивноводного Вера Павловна переступила церковный закон и обязанность хранить покой мёртвых, а потом пачкала свою суть ложью и отравленными клятвами.

— Они мои прихожане, Наталья Алексеевна, — устало сказала она. — Это моё служение — хранить души, в том числе от гнева чужих богов.

Она хорошо держалась: не тряслись руки, не дрожал голос. Она сидела на своей кухне с совершенно прямой спиной и разворачивала конфету. Откусила, хлебнула чаю, сунула в рот вторую половину. Разгладила обёртку, ловко свернула её аккуратным квадратом для игры в фантики.

— Он не гневался, — хрипловато сказала я. — Этот бог. Он не гневался, он… проснулся. Духи не живут и не умирают… им всё равно. Вернее, им любопытно. Просто любопытно, Вера Павловна.

Она пожала плечами.

— Я не талантливая, — повторила она то, что уже говорила мне когда-то. — Я читаю Уроки, Наталья Алексеевна, и говорю с людьми, а не с духами.

— Конечно… Что вы сделали с тигром?

— Глава нашёл покупателя из Моряни. Боря хотел сдать, как бешеного. Напал на человека, и так близко к посёлку…

— Напал?..

— Осенний лес, Наталья Алексеевна. А в нём мальчишка-княжич, и напротив него — тигр. Что бы вы сделали? Если бы вы были охотником, если бы увидели хищника совсем рядом с человеком, если бы у вас было ружьё?

— Выстрелила, — честно сказала я.

— Вот и он — выстрелил.

Он подозревал в тигре зло. Так же, как Уэмо искал зло в людях — так же, как Вера Павловна видела зло в голосе тигрёнка — так же, как Варвара Алексеевна чувствовала зло во всём Дивноводном — так же, как я и Лыткин искали зло в местных порядках. Все мы были… людьми. Что могут люди знать о духах?

— Что будет дальше? — она по-прежнему держалась с достоинством. — Арест?

Я покачала головой, а потом пожала плечами.

— Это решать Тайной полиции, Вера Павловна. Будет разбирательство, слушание, прения, затем вердикт. Я не могу знать, каким он будет. Я говорю с людьми… и немного с духами. А это не моё служение.

Эпилог

пять лет спустя

— Вы были правы, — негромко сказала я.

Снег лежал передо мной белый-белый, чистый, нетронутый. Казалось, что я стою в совершенной пустоте, на голом холме за границей кладбища, где и нет ничего, — и что говорить здесь я могу только с небом.

Даже летом, когда Славка Назаров по моей просьбе исправно выкашивал этот участок, простые знаки упокоения без имён и благословений едва можно было различить за травой. Зима же и вовсе укрыла их без следа, будто смыла из реальности; над снежной пустошью возвышалась только покосившаяся деревянная фигура зайца.

Заяц сидел на задних лапах, уши лежали на спине. Синяя краска выцвела, посерела, и серебрянные мазки, делающие шерсть похожей издалека на рыбью чешую, были почти неразличимы теперь.

Он прискакал сюда сам, а я сделала вид, что не замечаю в этом ничего странного. Иногда он опускал то одно ухо, то другое; иногда брал в лапки шишку или побег мальвы; порой припадал к земле, подняв круглый хвост. Духи любят играть…

— Вы были правы, — повторила я, гладя подушечками пальцев резную маску с рыже-чёрно-белыми полосами и вырезами для глаз, густо подведёнными синим. — Вы были правы, когда сказали, что она поумнеет. Я не понимаю до сих пор, думали ли вы, что Соня оставит духов? Или знали, как она выучится говорить с ними?

Дерево в моих руках было тёплым, будто нагретым солнцем. Ветер притих, белизна снега била в глаза, заяц слепо таращился в горизонт, а небо было синее-синее, пронзительное, как глаза Сай-я-линя.

— Она могла бы поехать в Ложу ещё осенью, — рассказывала я медленно. — Сдать третью ступень, а затем и четвёртую, я хорошо её научила. Так Соня получит знаки… это не важно для духов, но это бывает важно для людей… Следующей осенью я предложу ей ещё раз, Уэмо. Может быть, хотя бы на зиму, когда лес спит и Оншо не нужна помощь, она решится.

Да, это было бы хорошо. Все пять лет Сониного ученичества я мягко убеждала и её, и Анну Владимировну, что даже шаманке в глубоком лесу полезно было бы иметь Орденские документы просто на всякий случай. Но попробуйте-ка донести эту мысль до подростка, хранящего в себе прорву дикой мистической силы; пусть тот, кому это удастся, расскажет мне, как у него это вышло.

— Вы были правы ещё и в том, что говорили о маске, — продолжала я всё так же негромко. — Вы говорили, что через пять лет она будет уже и не нужна. Это всего лишь дерево, верно? И маску Соня давно уже вырезала свою. Но я отдам вашу, я обещала. Вечером Соня заглянет к нам на печенье. Я всё пробую испечь тигров… а они выходят кривые и похожи на кляксы. Может быть, вы знаете ещё и хороший рецепт?