Я поёжилась.

Пансионат спал. Я не ощущала на территории ни живого человека, ни мёртвого; летняя сцена стояла, совершенно заметённая снегом; нетронутая дорожка влево выводила на прогулочную аллею с беседками — пустынными и не помнящими человека.

Тогда что здесь делала машина?

Я нахмурилась, выбралась из машины в снег, раскинула чувствование дальше и глубже. Хлопнула дверь — Дима вышел тоже.

Я присела на корточки, коснулась следа от колёс, слегка тронутого позёмкой. Увы — различать автомобили по протекторам служителей не учили. Я умела только читать над машинами благословения и рисовать знаки на приборной панели.

— Дим. Как думаешь, как давно это было?

— Прошлый сильный снег был на День Слышащих. Не раньше этого.

Я вздохнула. До этого я додумалась и сама.

Поддерживая друг друга, чтобы не навернуться в снегу, мы побрели к фонтану. Рыбы казались мне тем неприятнее, чем ближе я к ним подходила, и я старалась больше следить за следами машины. Вот здесь она остановилась, и из неё вышел человек. Потом машина развернулась — характерный отпечаток на снегу из двух дуг и прямой был виден издалека, — и поехала в обратную сторону. Сколько времени она здесь стояла, я определить не умела.

— Пассажирское сиденье, — сказал Дима. Мы оба деловито склонились над следами ботинок, как будто что-то в них понимали.

— Мужские, — добавила я.

— Не валенки, — уверенно определил Дима.

— Размер так… большой.

— Ага.

Мы глянули друг на друга и одновременно расхохотались, да так, что я начала икать от смеха. Дима притянул меня к себе, я, всё ещё икая, шутливо дёрнула его за вязаное «ухо» шапки, Дима с важным видом поправил на мне шарф, а потом походя чмокнул в щёку.

Я смутилась. Как-то неуместно, над следами-то… с другой стороны, и в инквизиторах, и во врачах с годами работы отрастает способность жрать в морге. А это всего лишь поцелуй, и чужой смерти я рядом не ощущала.

Я пошла вдоль следа, стараясь держаться чуть на расстоянии и не наступать на него. Шаг у человека был заметно шире моего. Ботинки обогнули фонтан, поднялись по ступеням корпуса, потоптались у двери. Судя по нетронутому снегу у петель, дверь не открывалась.

Потом ботинки сбежали вниз, перепрыгивая через ступень, и пошли куда-то влево — мы последовали за ними. Они попрыгали у окна, потолкались у служебного входа в торце здания, постояли у пожарной лестницы, но та начиналась слишком высоко.

Задний фасад пансионата тоже был нарядный, украшенный большой круглой мозаикой. Двери в нём, очевидно, тоже не поддались ботинкам. Они покружили в центре площадки — я почти услышала, как человек выругался плохими словами, — а потом след неожиданно повёл не обратно, а куда-то в сторону и вглубь.

Мне понадобилось подойти ближе и присмотреться, чтобы заметить стоящий в некотором отдалении синий контейнер. Примерно такие служили на море, а потом находили новую судьбу в роли склада или бытовки.

От главного здания к постройке тянулись провода. Пожалуй, её и разглядеть было проще по проводам, чем просто так.

Следы сперва ушли к контейнеру, потом вернулись обратно, а потом снова ушли к бытовке. Второй цепочки следов обратно не было.

— Как думаешь, что это? — почему-то шёпотом спросила я.

— А, так фактория.

— Фактория?

— Вейцы привозят туда пушнину и всякое, покупают ружейную дробь, соль, сахар, лекарства… что-то ещё, наверное.

Я знала слово «фактория», но у меня оно ассоциировалось с глубоким севером, где такая точка становилась центром цивилизации для десятков семей оленеводов.

— Почему не в посёлок? Здесь же совсем близко.

— Они не переходят замёрзшие ручьи. От ключа, — Дима ткнул пальцем куда-то вперёд и влево, а потом показал рукой, куда примерно течёт вода. — То ли дурная примета, то ли что-то такое, но зимой они не подходят ближе фактории.

— А по объездной? Там же нигде нет моста.

— Наташ, ну я же не веец! Откуда мне знать? Но в посёлок они приходят летом, а зимой только сюда.

Я нахмурилась. Мне совсем не нравилось то, сколько во всей этой истории было вейцев.

К контейнеру было трудно продраться через снег; я вся запыхалась ещё на середине пути. Зато наградой мне стали многие десятки следов, и самыми увлекательными из них были совершенно ровные, но довольно глубокие следы чего-то вроде лыж со снежным месивом между ними. Рядом с ними было здорово натоптано.

— Снегоход, — сказал Дима на секунду раньше, чем я сообразила сама. — Вейцы приезжали.

Он заглянул в большие металлические ящики у контейнера, продемонстрировал мне мороженые части чьей-то туши и какие-то шкуры. Сам контейнер оказался не заперт, на полу остались потёки от нанесённого снега. В аккуратной пирамиде банок сгущёнки очевидно не хватало верхних трёх.

Я ещё раз обошла постройку, но не обнаружила больше ничего интересного.

— Предположим, это Лыткин, — я ткнула пальцем в следы ботинок на дорожке, и Дима согласно кивнул. Человек, приехавший на снегоходе, носил что-то другое, плоское, может быть, вроде валенок. Я даже не могла сказать, один он был или же гостей было несколько. — Он приехал на машине… пассажиром, вёл кто-то другой. Попробовал попасть в пансионат, не получилось. Увидел контейнер, подошёл сюда, поговорил с вейцами. Вернулся к машине…

Здесь я замолчала, а Дима продолжил:

— Сказал, что обратно не поедет. Может, они о чём-то поспорили или договорились. Водитель уехал, Лыткин вернулся сюда, — и он постучал ладонью на металлу обшивки, как будто я могла не понять, о чём речь.

— И уехал с вейцами, — вздохнула я. — Так?

Дима пожал плечами. Я смотрела в снег. Здесь много ходили, много следов, но они не похожи на борьбу или драку. И в эфире я не чувствовала отголосков животного ужаса или предсмертного страха — а за неделю они не должны были стереться полностью. Люди здесь были… всего, мне кажется, трое. А эмоции… ничего ярче интереса.

— Мне кажется, он уехал с ними сам. Но какого хрена?!

Дима глянул на меня с любопытством, как будто в ругающемся служителе было для него что-то новое.

— Вряд ли у вейцев есть телефон, — справедливо заметил он. — Так что он не планировал звонить в Силинск, столицу и спортлото, как ты ему велела.

— Да уж…

— Наташ, дай-ка свою тетрадь и карандаш… я хоть следы перенесу. Вряд ли же это сложнее анатомического рисунка, да?

Глава 7. Верная примета

В раздражении я слишком сильно грохнула дверью и, устыдившись, виновато глянула на Диму — но он только хмыкнул, самолично пристегнул ремень безопасности, поправил мой сбившийся шарф и сунул под него выбившуюся косичку. Коса капризно встопорщилась снова.

— Что ты об этом думаешь? — с деловым видом спросила я, стараясь не слишком улыбаться. — Вейцы?..

Дима пожал плечами, запустил двигатель и обернулся через сиденье, чтобы лучше видеть. Машина, зафырчав и покачиваясь на каждом движении, поползла по дороге задом, вниз.

Димино лицо было совсем близко. Он внимательно следил за дорогой, а я аккуратно поправила вязаное ухо его шапки.

— Скажу Селивёрстову, — решила я и зажала ладони коленями. — Это инспектор, вы, наверное, знакомы. Инспектор же должен понимать в следах? Есть же картотеки, по которым можно установить производителя шин. И ботинки… может, там где-то размер отпечатался, или что ещё. Или можно понять, что он хромает. В общем, я скажу Селивёрстову.

— Снег будет.

— А?

— Ночью снег будет, говорю. Занесёт всё к хренам.

— Значит, пусть едет сегодня!

Я глянула на небо. Оно было светлое, затянутое лёгкой дымкой, но пока не обещало снега. Впрочем, погода в Дивноводном менялась быстрее, чем сводки с прогнозами на местном радио.

Я прикрыла глаза, касаясь эфира. Внутри меня плескалось слишком много человеческих суетливых эмоций, и мне пришлось продышать их, пропустить через себя, уравновешивая и рассеивая лишнее. Душевный покой — ключ к согласию с миром; мы направляем камеру своего внимания на то явление, что стремимся понять, но обречены на неудачу, если стекло камеры мутное и испачкано краской.