Ковры, железная дорога, грязный снег.

Рык в лесу, светящаяся рыба, знаки в павильоне.

Инквизиторы, инспектор, шаман.

Пропавший Лыткин и пропавший труп…

Да пусть сам он горит в символическом огне, этот Костя, и дурацкие сны вместе с ним!

Чай горчил. В доме не было паштета, поэтому на завтрак были обычные бутерброды, с колбасой. Ещё была гречка, которую я прямо в миске размяла с парой солёных помидоров. Пара крошек ляписа поверх… чистый разворот тетради, наточенный карандаш.

Я зачерпнула гречку и вывела на листе жирную единицу.

🜛🜛🜛

— Привет, — твёрдо сказала я пару часов спустя.

В знакомую дверь я постучала подчёркнуто вежливо и улыбалась теперь той особой надрессированной улыбкой, которой хороший инквизитор встречает прихожанина, подозревающего близкого в одержимости.

Дима от этой картины немного опешил и пригладил руками бороду.

— Ты очень занят? — так же вежливо спросила я. — Если тебя не затруднит, я хотела бы попросить тебе помочь мне в одном общественно полезном деле.

Дима растерянно почесал подбородок, от чего борода встопорщилась снова.

— Будет такая возможность? — настаивала я.

— Э-э… да? Конечно. Э-э-э… зайдёшь?

— Не стоит, — я снова вежливо улыбнулась. — Меня в первую очередь интересует твоя машина.

Возможно, я слегка переборщила с инквизиторским лицом, потому что вид у Димы стал недоумённый и виноватый одновременно — как у кота, которого хозяин зачем-то тыкает в его собственную лужу.

А я в общем-то и не собирала никуда никого тыкать. Какое мне дело до того, кто и во что верит и кто в чём сомневается? Я не служу здесь наставлением, заботиться о таких вещах — дело Веры Павловны. А моё дело — найти доверенного водителя для осмотра местности, только и всего.

Дима завёл машину, я забралась на переднее сиденье, заурчал двигатель. Дима побарабанил пальцами по рулю.

— Наташ, — негромко позвал он. Я смотрела прямо перед собой. — Я не хотел тебя обидеть. Я…

— Ты меня не обидел.

— Э-э-э… ты ведёшь себя так, будто ты обиделась.

— Я разочаровалась в своих собственных иллюзиях, — хмыкнула я. — Не более того. Не бери в голову. Я бы хотела проехаться по округе. Возможно, я смогу почувствовать Лыткина… или недавнюю смерть. В эфире остаются следы.

— Ты обиделась, — вздохнул Дима.

К моему большому облегчению, на этом он взялся за рычаг передач и сдал задом, аккуратно вписавшись в узковатые для фельдшерской машины ворота. Потом он вышел их закрыть, вернулся, задумчиво почесал бороду.

— Вокруг посёлка?

— И так вообще… куда получится.

— Ладно…

Дима вырулил на Крайнюю, и какое-то время мы просто кружили по поселковым дорогам, а я краем сознания следила за сиянием эфира. В «зимней» части Дивноводного тонкие слои хранили воспоминания о преходящих человеческих страстях — я покачала головой на измену и сквернословие, улыбнулась набожному дедуле, отмерила благословение девочке, страдающей над Ранними днями, но не больше того.

Гостевая часть посёлка была обширнее и тише. Некоторые улочки стояли не чищенными, на белом снегу — следы птиц и белок. И тишина вокруг, хорошая, светлая тишина; здесь легко дышится, и эфир прекрасен, и чего ещё желать назначенному в провинцию служителю?

— Ты ведь не упадёшь в обморок больше? — неловко спросил Дима на очередном повороте. Он бросал на меня частые нервные взгляды. — Я не шаман, не знаю, что с таким делать.

— Нет-нет, это гораздо проще, не то же, что на кладбище. Но если вдруг, тело отправляйте в Вежск.

— Кгхм. Это не смешно.

Я пожала плечами.

Я не кривила душой: сейчас моё чувствование раскинулось широко, но не было особенно тонким. Я не искала следы давно ушедших душ и труп десятилетней давности; смерть, с которой не прошло и недели, — это не почти растворившийся отпечаток, а бьющий в глаза фонарь.

Но и сосредоточившись сильнее, я не ощущала даже следов чужого присутствия. Один только нетронутый снег.

Соню можно было позвать, пусть бы послушала. Хорошая тренировка. Птицы вокруг… в глубине заяц, но глазами не видно. И совсем далеко — кто-то копытный, в этом я мало понимаю.

— Я не хотел тебя обидеть, — повторил Дима, снова на меня покосившись. — Если ты говоришь, что гость был, значит, был. Просто в это… трудно поверить. У нас тихие места. Только у вейцев в лесу духи, но они же совсем другое.

— Я не сумасшедшая.

— Я не говорил, что ты сумасшедшая.

— Ты не говорил, — медленно повторила я. — Но… впрочем, ладно. Давай не будем об этом. Здесь есть где-то ещё съезды?

— Из посёлка? Только к шоссе и на кладбище. К ключам ещё объездная. Больше здесь никуда и не ездят.

Я постаралась припомнить карту Дивноводного, но это не слишком хорошо у меня вышло — все пометки Юрия Валентиновича спутались в голове.

— К ключам, — решила я. — И оттуда есть выезд к шоссе тоже, да?

— Скорее наоборот… потому и объездная.

И Дима довольно лихо вывернул на дорогу.

Здесь можно было наблюдать забавное проявление разницы в подотчётности: вплоть до синего знака «Дивноводное» всё было вычищено трактором, и Андрей Андреевич постарался укатать обе полосы до гладкости. Дальше дорога поступала в ведение областной администрации, а та выделила грейдер, кое-как пропахавший вязкую траншею по центру.

Дима ловко попал колёсами в колеи, и машина, упруго покачиваясь, покатила дальше.

— Наташ. Я жесть не выспался тогда, ляпнул чего-то. Могу поклясться выражаться лучше! Ну? Мир?

Он протянул мне оттопыренный мизинец. Машину он вполне уверенно вёл одной рукой, а вторую так и держал, пока я с сомнением разглядывала его лицо.

Он ведь мальчишка совсем. Двадцать шесть! Я его старше на пять лет, Боже. Я инквизитор, обрастаю чешуёй, ругаюсь гостями и бесконечно разговариваю об «этом вашем служительском», а он слушает, развесив уши. Зачем я ввязалась вообще в это всё?!

«Ты такая дура, Наташа», — повторил голос Кости в моей голове.

Костя никогда передо мной не извинялся. Мы с ним никогда не ссорились, а всякие несовпадения настроений и неудачные формулировки обсуждали с наставницей Алевтиной, которая в нашей Ложе заботилась о согласии служителей и покое между ними.

Даже тогда, после этого дурацкого испытания, я не обиделась. Мне даже не пришло это в голову; глупые, иррациональные чувства. А сейчас…

Дима смотрел на меня совсем иначе. И я была тоже совсем другая.

— Мир, — вздохнула я.

И неуверенно пожала мизинцем его мизинец.

🜛🜛🜛

Объездная дорога к ключам показалась довольно скоро, но была совершенно не чищенной — до нас здесь проезжала, кажется, только одна машина, и та местами пробуксовывала. Зимой пансионат не работал.

От источника брали начало три ручья, один из которых довольно быстро уходил куда-то в землю через глубокое озерцо в отдалении от посёлка, другой убегал в лес, а третий спускался в самое Дивноводное — это через него был перекинут красивый красный мост с развешанными под перилами вейскими колокольчиками. От моста наверх вела дорожка, кое-где разбавленная брёвнами ступеней. Человек, присматривающий за пансионатом в несезон, наверняка поднимался по ней, а не ехал по дороге.

Димина машина ползла упрямой улиткой, но ни разу не застряла. Я была права, когда выбрала для этой поездки фельдшерскую машину: смешная и округлая снаружи, она, несмотря на глупые вытаращенные глаза фар, явно была готова въехать в распаханное поле и увезти оттуда пострадавшего, если потребуется. Так что мы ехали, и ехали, и ехали, пока впереди не показался пансионат. Дима остановился у пары высоких фонарей, которые, похоже, формально обозначали границы территории. Заборов здесь не было.

Сонно дышали старые кедры. Тёмный прямоугольник нарядного, красующегося колоннами и мозаиками здания нависал четырьмя этажами над заметённой снегом чашей крупного фонтана. Из неё торчала массивная чёрная скульптура со склонённой обнажённой женщиной и рыбами; наверное, вода лилась из кувшина, а рыбы плескались в струе. Сейчас рыбы глупо торчали на штырях и производили странное впечатление.