Если бы Уэмо был жив, я пришла бы к нему и трясла с такой силой, что могла бы нечаянно вытряхнуть саму душу. И он бы ответил на все мои вопросы. Абсолютно на все: и про духов, и про гостей, и про исцеления, и про разрушенную церковь, и про расписную маску, и про Сай-я-линя.

Если бы я только могла его спросить.

Если бы…

Хм.

🜛🜛🜛

Я не безумна; по крайней мере, я постаралась убедить себя в этом. Я взрослый человек в здравом уме и трезвой памяти, я обученный служитель, умеющий подчинять воле в том числе собственные дурные порывы, я доказала свою верность Учению десятком испытаний, и даже если теперь на моём пути встретились рыбы, я всё равно…

Я повторяла себе это, пока перекрывала окно плёнкой для теплиц, пока убирала нанесённый снег и драила полы. Сполоснулась сама — замёрзла больше, чем в купели. Нашла вдруг на столе покрывшийся плёночкой остывший чай. Села на кровать, растёрла лицо.

Всё дело в том, что я не спала больше суток. Недостаток сна дурно влияет даже на лучшие умы, он приводит к слабости сознания и ослабляет волю, защищающую нас от иллюзий и заблуждений. Нужно сделать несколько упражнений, поспать не меньше восьми часов, вернуть себе внутренний баланс и ясность. Тогда все эти дурные идеи сами растворятся в рассветной дымке.

Я говорила себе это — а руки уже нашли расписную маску Уэмо. Пальцы прошлись по шершавому дереву. Откуда у вейцев такие яркие краски? Вырезы-глаза обведены почти светящимся синим, а вокруг белое вперемешку с рыжим и россыпь чёрных полос. Таков лик Сай-я-линя?

Дима вернулся поздно — я видела в эфире мерцающий, потускневший огонёк его души и маялась ещё около часа, не решаясь обратиться к нему снова. Маска лежала на столе, касаясь краем телеграммы с вопросительным знаком. Мой взгляд всё равно что приклеился к этой картинке.

Понадобилась вся моя воля, чтобы постучать в дверь.

Вечер был тихий, снег прекратился, но небо затянуло серостью. Из дома пахло теплом и хлебом. Против света мужской силуэт казался особенно чужим; я смотрела куда-то поверх его головы, облизнула губы — и всё-таки произнесла:

— Дим… помоги мне украсть труп.

Глава 22. Контекст

Оказывается, украсть из морга труп чрезвычайно легко, если тебе помогает в этом единственный местный фельдшер.

Сложнее всего было попросить его об этом.

Дима мог бы отказать мне с порога, разумеется. Мог бы напомнить, что это незаконно; или сказать, что это не его дело; или и вовсе захлопнуть дверь у меня перед носом. Но Дима был хороший человек. Он бы и с окном мне помог, если бы я попросила, даром что не собирался больше за мной ухаживать.

Я не просила, конечно.

Тем вечером он потоптался в дверях немного, а потом пустил меня внутрь. Я разулась, повесила куртку на до боли знакомый крюк, привычно обогнула угол тумбочки, об который билась первые свои ночи здесь. Как это глупо всё, как глупо. Между нами не могло ничего получиться, это не могло кончиться иначе, почему же сейчас я так плохо это понимаю?

— Тело Уэмо привезут в Афанасьевскую здравницу, — ровно сказала я, отказавшись от чая. Пить здесь чай было бы слишком. — Семья решает по погребению, у них есть разногласия, наследником считается сестра, Анна Владимировна Чернова. У её мужа есть участок на местном кладбище, но она не уверена, что хочет хоронить здесь. Дата ещё не назначена, верно?

— Мне пока не говорили, — он пожал плечами.

— Хорошо… я думаю, это будет не раньше субботы. Тело привезут завтра или послезавтра, нужно будет оформить документы, выкопать могилу — по зиме это не так быстро. Либо же Анне Владимировне придётся получать в Ордене разрешение на еретическое погребение, это ещё дольше. В любом случае, немного времени есть. В морге установлены служительские знаки, но я смогу их снять и потом восстановить, это не сложно. На территории всего один охранник, его мне придётся усыпить… — Я нахмурилась. Эта часть плана мне не нравилась: такое влияние на человека было в той или иной степени подвластно любому служителю, но пользоваться им с дурными намерениями было преступно. — Ночью больше никого быть не должно, все пациенты и служащие в другом корпусе. Главный вопрос в замках. Мои навыки взлома… не очень высоки.

Дима молчал и разглядывал меня с ровным лицом, и я на мгновение подумала, что сразу после нашего разговора он может позвонить в Тайную полицию и сообщить о сумасшедшей служительнице, планирующей попрать закон, Учение и здравый смысл одновременно.

«Ну и пусть, — решила я, и это почему-то меня развеселило. — Куда же ещё хуже?!»

— Я могу использовать серебряные иглы как отмычку, инквизиторам бывает нужно быстро войти в квартиру, нас учат отпирать двери… я справлюсь с простеньким цилиндровым замком, но с хорошим сувальдным — уже нет. Тогда только ломать дверь, это возможно, но очень шумно, и останутся следы. Мне бы этого не хотелось.

Дима всё ещё молчал и не хотел облегчить мне превращение рассказа в просьбу. Что ж, это не худшая из реакций; и я, вздохнув, спросила прямо:

— У тебя есть ключи? Ты фельдшер, я плохо поняла про ваше административное деление, я знаю, что в здравнице есть свои врачи, но в несезон здесь совсем тихо, и ты отвечаешь за…

— Да. У меня есть ключи.

— Хорошо, — я прикрыла глаза. — Хорошо. Я не прошу тебя отдать их… потом начнут спрашивать, у тебя могут возникнуть проблемы, есть правила хранения… но ты мог бы показать мне их? Я сниму копию серебром. Никто не узнает, что ты к этому причастен.

Это ничего ему не стоило — кроме, может быть, пары уколов совести, которые легко заглушить тем, что я инквизитор и потребовала. Если Димина совесть будет уж очень сопротивляться, я могу поугрожать ему чем-нибудь, для наглядности разбить силой пару чашек… я не причиню ему вреда по-настоящему, конечно, и он должен бы знать об этом… но если ради совести…

Пожалуйста, милый, давай обойдёмся без грязи. Я не хочу этого, и ты тоже не хочешь.

Дима смотрел на меня с сомнением. Помолчал немного. Потом усмехнулся:

— Вот об этом я и говорил, Наташа.

Я нахмурилась.

— Ты говорил? О чём?

— О контексте.

Я не поняла сперва, при чём здесь это. Слово ещё такое — тяжёлое, угловатое слово, странно звучащее на этой кухне.

— Ты могла бы поговорить со мной, — Дима рассматривал меня со спокойным интересом. — Спросить совета, поделиться, обсудить. Но ты уже всё сама придумала и назначила мне роль. Всегда так делаешь?

Я неопределённо пожала плечами.

«Контекст». Придумал же… «поговорить»!

Как будто он не знает, что не стоит говорить о странном больше абсолютно необходимого. Люди вообще редко хотят слышать то, что может сказать им служитель.

Я хорошо запомнила, как впервые принесла работу домой — тогда я жила с родителями по соседству с рестораном, и в семье ещё надеялись, что я одумаюсь, пойду в колледж и выучусь на технолога пищевой промышленности. Я была только на второй ступени, я грезила магикой, и в тот день наставница привела нас к дверям реанимации городской больницы. Мы стояли там, в холодном неприятном коридоре, и записывали каждый в свой блокнот, что ощущаем за запертой дверью. В отделении было восемь человек, мозг одного из них уже был мёртв, а ещё двоим было не суждено дожить до утра. Я увидела это тогда так же чётко, как бабушка видела разводы на плохо отмытом стекле.

А дома, когда я упомянула об этом… я не рассказывала подробностей — у меня и не было никаких подробностей, одни только ощущения, — но я рассказывала, а на меня смотрели с той неприятной смесью гадливости и страха, что преследуют всякого инквизитора до самого конца его службы.

Людям не нужно это. Тонкие, высшие материи; странные, страшные открытия; пронзительная зыбкость бытия; пугающие ритуалы, вечные клятвы, боль, воля, стремления и мука.

Люди слишком хрупки для этого. Мы должны беречь их от переживаний, к которым они не готовы. Поднимаясь по ступеням выше, мы учимся держать в тени всё больше и больше, пока даже вечер с любимым человеком и коллегой по Ложе не наполняется молчанием.