— Но у Сай-я-линя есть воля.

Он помолчал немного, а потом добавил:

— По крайней мере, так говорил Уэмо. Он беседовал с духами, выполнял их просьбы, подсказывал, что принести духам и как попросить.

— Вы поклоняетесь им?

— А когда плошку молока домовому ставят, это поклонение?

— Зависит от вложенной воли, — честно сказала я.

— Можешь сходить измерить, — буркнул Дима.

Я против воли огляделась, выискивая на кухне мисочку, и получила за это обиженный взгляд.

То есть лить молоком домовых вроде как нехорошо. А колокольчики слушать — нормально, и Сай-я-линь, может быть, есть, но это не точно.

Я сложила руки на чашке чая. Почему-то было зябко.

— Что говорят служители?

— Ничего, — он пожал плечами.

— И никто из местных не вызывал инквизиторов? Дух со своей волей — это гость. Это опасно.

— Так его, может быть, нет.

Наверное, скепсис читался на моём лице, потому что Дима улыбнулся в кружку и промолчал.

— У вас церковь обрушилась, — вспомнила я. — Десять лет назад. Это как-то связано?

— С духами? Как?..

— Да я откуда знаю!

— Инженерная ошибка там была. С колонной.

— А Рябова кто воскресил?

— Никто его не воскрешал!

— А что с ним было?

Дима отвёл взгляд, и я успела вздохнуть: сейчас он соврёт снова, и мне придётся как-то пережить это разочарование.

— Это… байки, — неохотно сказал Дима. — Говорят, что тогда Сай-я-линь гневался. И его гнев, ну… хм… с деталями там не очень.

Я рассеянно кивнула и обняла ладонями кружку. Гневался…

Интересно, насколько разгневан местный «бог» из-за смерти своего шамана?

🜛🜛🜛

Какое-то время Дима ждал, пока я что-нибудь скажу, но вместо слов во мне были одни только тревоги и сомнения. Духи, в которых здесь верят, но как-то не до конца, байки, враки… гнев Сай-я-линя… умеют ли природные духи гневаться?

Учение говорит, что ярость и стремление к насилию отличают гостя от любого другого проявления эфира. Если Сай-я-линь хотя бы однажды гневался, он со всей определённостью гость.

И если это его рык я слышала в лесу…

Наверное, я молчала слишком долго. Дима всё-таки не выдержал и спросил с любопытством:

— Думаешь, с ним что-то случилось из-за духов?

— А?.. С кем?..

— Так с Лыткиным.

— Из-за духов?..

Я растерянно моргнула. Дима смотрел на меня с чем-то средним между удивлением и укоризной.

— Лыткин, — согласилась я, с трудом собираясь с мыслями. — Пропал. Ушёл с вейцами, наверное. А у вейцев духи. Ага.

— Всё нормально?..

— Да. Извини. Просто… думаю.

Дима пожал плечами, расслабленно улыбнулся и придвинул ко мне последнюю конфету. На шкафу у него стоял целый штабель подарочных коробок: яркие упаковки, блестящая фольга, по шесть-восемь модных конфеток внутри — то грильяжи, то с коньяком. Я совсем не ощущала вкуса.

Если говорить откровенно, мне было плевать на Лыткина.

То есть, конечно, как служитель я не могу быть безразлична к чужому горю; я должна нести в себе достаточно света, чтобы дарить его каждой душе, потерянной в боли. Но, во-первых, как инквизитор я знала ещё и то, что люди бывают тупицами — а идея уехать вместе с вейцами в лес во время эвакуации посёлка однозначно была чрезвычайно тупой. Во-вторых, были вещи, которые волновали меня куда больше судьбы навязчивого журналиста.

Сейчас дух — или гость — в лесу молчал. А дома меня ждали рыбы, сияющие серебряные рыбы, плавающие под полом и глядящие на меня сверкающими глазами. Рыбы приводили за собой воду, светящуюся дивную воду, похожую на эфир наяву. Эта вода затопила мой подвал, но картошка осталась совершенно сухой, но мои платье и носки промокли насквозь.

Ещё эти рыбы оставили на столе серебряную чешую. А потом щедро поделились ею со мной — ею и силой. И гость… Уэмо носил тогда маску с ликом Сай-я-линя.

— Поэтому местные не хотели эвакуироваться? Чего эвакуироваться, если это свой гость, родненький?

Я хотела спросить ровно, но, кажется, сарказм всё-таки сочился из каждого слова.

— Ну-у, — Дима почесал в макушке, — ещё ты… извини, пожалуйста…

Я вздёрнула бровь:

— Долбанутая?

— А? Нет! Скорее — чужая.

— В смысле — не местная?

— Ну… — Дима неловко развёл руками. — Да? Вроде как, не очень разбираешься.

Я хмыкнула. «Не очень разбираюсь» — в гостях-то! Я, инквизитор одиннадцатой ступени, десяток лет среди гостей всех форм и размеров! Ха!

С другой стороны… может быть, я не так уж и разбиралась в гостях.

— Люди разные, Наташ. Кто-то верит в духов, а кто-то говорит — враки. Кто-то кланяется источнику, а кто-то в нём сапоги моет. Ну и… кто-то эвакуируется, а кто-то…

— А кто-то называет меня дурой, — вздохнула я.

Дима снова развёл руками — мол, я такого не говорил. Но громко думал, конечно.

Меня не могло оскорбить отношение простых людей, не имеющих никакого понимания магики. Служители сталкиваются с самыми разными мнениями и должны уметь стоять выше любых предрассудков. Но вот то, что эти простые люди были, возможно, правы…

— Ты поедешь теперь к вейцам? — осторожно спросил Дима.

Я моргнула, пытаясь стряхнуть с себя неприятные мысли и поймать ускользнувший хвост разговора.

— Это же их духи, — пояснил Дима.

Он чуть склонил голову и в моё лицо вглядывался с тревогой.

Забавно, но мысль заявиться в гости к вейцам толком не приходила мне в голову — и это, возможно, было к лучшему. Конечно, вейцы наверняка что-то знали о духах. А ещё это был малый народ со своими языком и верой, а я была причастна к смерти их шамана. Дурные вводные для знакомства.

Это ещё если предположить, что я смогу по зиме добраться до поселения где-то в глубоком лесу, которое даже не нарисовано на карте.

— Хм, — я нервно кашлянула. — А нужно?

— Если туда уехал Лыткин…

— …то пусть туда едет Юрий Валентинович, — оборвала я. Потом представила инспектора с этой его золочёной ручкой и очками где-нибудь в традиционном циме (в моей голове он имел вид гнезда из веток, накрытого шкурами) и поморщилась. — Или… Не знаю. Я… Думаешь, я должна?

— Я ничего не думаю, — Дима пожал плечами. — И во всяких «должна» ты уж точно разбираешься лучше меня!

Он чуть закатил глаза и улыбнулся, и это могло бы быть обидно, но почему-то совершенно не было. Улыбался Дима хорошо, по-доброму, тепло и мягко, и в его словах как будто не было подтекста: мол, ответственная ты баба, Наташа. Это факт, вот и всё.

— Просто ты так грозно сказала, что будешь разбираться. Я думал, ты Юрия Валентиновича построишь на тумбочке, ну и всё такое.

— Я никого не строю на тумбочке, — строго сказала я.

— Жаль…

— Что?..

— А? Ничего-ничего. Так ты, выходит, ничего не расследуешь?

Моя телеграмма от Тайной полиции лежала в кармане пальто. Меня щедро наделили полномочиями; удостоверение и бумагу с печатями майор Дорофеева обещала прислать бандеролью. С ними я могла бы перекопать местное кладбище экскаватором и запереть в одиночке вечно отсутствующего местного старосту.

Наверное, это можно назвать расследованием, тем более что в Тайной полиции от меня ждали отчёта. Правда, Тайную полицию вряд ли интересовал Лыткин — всё больше те самые «духи», которых вроде как нет, но они, возможно, всё-таки есть.

Но я почему-то не хотела говорить об этом Диме.

Как не хотела говорить ему о рыбах.

Как не хотела говорить ему о ритуальном круге, дивной воде, преступлениях против Учения и том, почему на самом деле проспала уроки в тот день, когда Дима нашёл у меня на столе рыбью чешую.

— Да нет, — деланно безразлично сказала я. — Я-то что? Но я поучаствую, конечно, я же служитель. И вообще… интересно.

Заметки Ильи Лыткина, отдельная подшивка

[перепечатано с рукописных страниц блокнота]