— Она сказала, ей дали какой-то орден, — зашипели сверху. — Старик рассказывал про такое, это медаль на верёвочке. Но мы принесли ей много серебра!
— Возможно, всё дело в верёвочке.
— Но зачем ей верёвочка?
— Люди очень странные… Но если ей нужно именно это…
— Наташ-ш-ша…
— Наташа…
— Тебе действительно нужна эта… верёвочка? Мы найдём её для тебя, мы принесём тебе множество, ты выберешь сама, какая нравится…
— Нам не жаль даров для тебя, Наташа…
— Мы умеем ценить, мы умеем быть благодарны.
— Чего ты хочешь, Наташ-ша?
— Скажи нам… мы многое можем дать тебе…
— Серебро?
— Серебро!
— У нас много серебра… Люди любят серебро, они меняют его на расписную бумагу, а бумагу на всё, что захотят… Мы станем твоей опорой, тебе будут кланяться при встрече, тебе станут приносить дары. Ты станешь частью великой власти, мы встанем за твоими плечами… Мы дадим тебе силу… силу менять мир, как тебе вздумается… ты увидишь мир таким, каким никогда его не видела. Каким никто его не видел! Ты станешь голосом Его, ты станешь Его дланью… Разве не об этом ты мечтала?
— Разве не об этом?
Рыбы кружили, кружили. Рыбы немы; я помнила откуда-то, что рыбы должны быть немы, что не всякая птица умеет говорить человеческим голосом, что горностаю чужда речь, что рыси опасны для человека. Эти мысли жили где-то на краю моего сознания, в беспомощном и глупом его уголке, не умеющим чувствовать красоту эфира.
Лес говорил со мной. Сама его суть открывалась мне, и человеческое тело не умело понять это иначе, чем облачить в слова.
Мы приходим в этот мир, чтобы воплощать в себе План. Мы созданы, чтобы осознать величие Замысла. Я посвятила всю свою жизнь…
— Я служу людям, — вспомнила я. — Я слышу вас, но я служу не вам, но людям. Это… правильно. Так… задумано. Иначе я не была бы рождена человеком.
— Ты принесёшь людям много добра, — шелестели голоса.
— Разве ты хорошо служишь людям сейчас? Разве сейчас ты умеешь им помочь? Вспомни, Наташа… Ты хотела защищать их, но как бы ты могла — без нас?
— Мы дадим тебе больше. Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает… Разве это будет плохая служба?
— Ещё ты расскажешь нам о людях. Нам нравится слушать о людях.
— Ещё ты расскажешь людям о нас…
— Это будет хорошая служба…
Хорошая… лучше всего, что я могу сейчас. Так я принесу куда больше пользы, чем теперь. Много ли проку с учительницы, которая слабее собственных учеников?
Может ли быть, что все эти годы План вёл меня к тому, чтобы однажды я оказалась здесь?
Птицы глазели на меня с интересом. Рыбы кружили, кружили, кружили. Вода сияла; прекрасная, дивная вода, полная силы, способная наполнить меня здоровьем и жизнью. Лес шептал что-то неслышимое, неразличимое, и в каждом дереве, в каждой веточке, в каждом клочке земли мерцали искорки Божественной сути.
Разве я живу не для этого?
Разве я могу быть для чего-то другого?
— Мы подарим тебе силу…
— Мы подарим тебе правду…
— И власть, и серебро, но не их ты ищешь, верно?
— Мы подарим тебе ответы… ответы на все вопросы…
— Чего ещё ты хочешь?
— Желай!
— Говори!
— Мы щедры, нам ничего для тебя не жалко.
— Неужели тебе плохо здесь, Наташа?
— Неужели тебе хорошо там?
Я инквизитор. Меня учили. Меня учили хорошо; я умею отделить в своей голове слова соблазна, нашёптанные гостями, от истины, заключённой в Постулате. Я умею сохранить себя от одержимости, я умею отличить дурное от благого, я вижу эфир и служу Плану. Я отдала Ордену пятнадцать лет, чтобы быть выброшенной им…
Так ли уж верно всё то, что мне говорили? Или всё это были затверженные наизусть слова, за которыми потерялся смысл? И если так — то в чём может быть больше смысла, чем в самом эфире?
Он накатывал на меня волнами, спокойный и вечный. Он качал меня и нежил, он говорил со мной голосами. Все мы — часть его; все мы созданы им; и я…
— Твоё сердце неспокойно, — шепнули мне рыбы. — Твоё сердце помнит предательство. Зачем ты держишься за них? Они уже предали тебя столько раз и предадут снова. Они использовали тебя, они причиняли тебе боль и считали, будто так нужно. Чем они ответили на твою верность? Чем они ответили на твою любовь? Где теперь твой дом? Почему твой сын существует только во сне? Почему раз за разом ты платишь кровью за то, чтобы быть хорошей?
— Нет, нет, не надо говорить так, не…
— Чего ты боишься?
— Наташа… кто-то должен сказать. Грязь не становится чище от того, что о ней молчат. Боль не становится меньше, если не плакать…
— Мы рядом теперь. Мы рядом.
— Ты ещё скажешь спасибо…
Глава 17. Она
Когда мальчик Луонэ ударил посохом оземь, он отворил духам человеческий мир — и те тали серебряными рыбами, просочились в сияющих птиц, обволокли своей сутью чудных зайцев, а последним вышел сам Сай-я-линь, и он выбрал для себя самое царственное тело из всех.
Духов было больше, чем звёзд на небе. Духи жили в каждом жуке и в каждой травинке, в каждом дуновении ветра и в каждом сне, духи не знали разницы между «здесь» и «там», между живым и мёртвым, между «вчера» и «завтра». Духи играли луной, точно мячом. Духи толкались и ссорились. Духи хотели веселиться, и для того они выбрали…
Она черпала ладонями сияющую воду и пила её жадно. Она гладила ветер, ласкала его пальцами, а тот смеялся и тёрся о ноги, как бродячий кот. Она слушала птиц, птицы болтали, болтали, а она рассказывала им сказки — про мальчика Луонэ, про мыслителя Павла Строгого, про служительницу Наташу, которая думала, будто бы всё понимает.
В волосах женщины гнездились гусеницы, чтобы совсем скоро стать бабочками. Серебро стекалось к ней струйками, разбивалось на монетки, всползало по ногам, рассыпалось чешуйками. Ногти росли, темнели, загибались вниз остриями-стилетами.
Кожа рвалась легко, будто бумага. Кровь бурая, тёмная, почти чёрная — отравленная смола, такая чуждая прекрасному чистому миру первозданных сил. Кровь капала в воду дождём и вспыхивала звёздами, горела и плавилась, а вода текла по рукам вверх.
Она наполняла собой вены. Она обнимала сердце. Она билась в такт со всем дивным, что только есть во Вселенной — и тогда женщина открыла глаза.
— Неплохо, — сказала она, ощупав своё лицо, захватив голову за уши и с щелчком поправив то, как она сидит на шее.
Она высунула язык и ощупала его пальцами. Оттянула веко, повращала глазом, отпустила. Похрустела запястьями, дёрнула себя за каждый палец по очереди.
Глубоко вдохнула — и счастливо, заливисто рассмеялась.
Радость пузырилась внутри, кипела в крови, вырывалась наружу сияющими всплесками силы. Духи порхали вокруг, ловя эти капли, суетясь и завидуя:
— Пусти!
— Хватит с тебя…
— Не жадничай, не жадничай!
— Убери это всё, ты её испортишь!
— Она нам нравится…
Женщина хохотала и отмахивалась от них, как от надоедливых мух.
Потом одна муха влетела ей в рот, ввинтилась в горло, распушилась в лёгких. Тогда женщина вдруг подавилась смехом, обмякла — но мгновение спустя покачнулась и выпрямилась снова.
Она посмотрела на свои руки строго, и чёрные ногти втянулись в пальцы, нежно-розовые пятна на измазанных бурой кровью руках. Содрала ботинки и носки, закатала штаны и подштанники, провела пальцами по монеткам-чешуйкам, укоризненно цокнула языком. Серебро сбежало вниз, закрутилось браслетами, обняло женские запястья.
— Мы обещали, — сказала она недовольно.
Вокруг рассыпались смешки, и женщина топнула ногой, щёлкнула пальцами, ударив в воду десятками крошечных молний.
Потом она села в снег на самом краю купели. Щёлкнула по клюву особенно любопытную птицу.
— Люди создали интересное волшебство, — задумчиво произнесла женщина. — Оно называется те-ле-ви-зор. Мы хотим посмотреть?
