— Хорошо всё будет, — постановил он. — Разберёмся.

А я дура, он всё правильно сказал. Потому что я как-то сразу ему поверила.

— Ты сам… как? — тихо спросила я.

— Я? Нормально? — Дима задумчиво почесал бороду. — Странно всё. Зайцы хорошие, смотреть на себя со стороны… не знаю. А потом, — он смутился, — я просто слышал твой голос.

— Мой голос?..

— Ты меня звала.

— Не я. Соня. Тебя вернула Соня.

Он безразлично пожал плечами:

— Я слышал тебя.

Я нахмурилась, но не успела всерьёз это обдумать: Дима похлопал по сидушке рядом с собой, и я послушно забралась на неё и даже попробовала наконец сеньдо. Оно оказалось таким жирным, что во рту появилась липкая плотная плёнка.

— Вообще это не страшнее торевской язвы, — заявил Дима, и я заподозрила, что слегка безумный медицинский юмор нужно списать на нервозность. — Зайцы и зайцы… тело само разговаривает… ну, приснится потом в кошмарах раз сто, зато внукам будет что рассказать!

Он усмехнулся чему-то, а потом сказал уже по-другому, тише:

— Меня же всегда тянуло… к такому. Завораживало. Я думал, что это моё. И потом сомневался годами, что дурак, а служитель исцелением может больше, чем какой-то фельдшер. Может, сегодня это был ответ мне… урок. Знак свыше. Доходчиво и в лоб: не моё, нет. Я… для другого. Смотреть с земли на таких, как ты. Я ж в тебя сперва поэтому и влюбился. За меня, короче, не переживай. Голова крепкая.

Дима шутливо постучал кулаком по своей черепушке, а я всхлипнула:

— Я люблю тебя.

Он посерьёзнел тут же:

— Я тебя люблю. Иди сюда… и не плачь так больше, ладно? Всё, всё… ты же не хочешь болюс физраствором? Тяжёлое обезвоживание может привести к гиповолемическому шоку, поэтому…

Я шумно шмыгнула носом и спрятала лицо в его плече.

Глава 26. Каждому своё

Майор Дорофеева прибыла в Дивноводное через три дня после моего звонка. Вот на какие чудеса способны бюджеты Тайной полиции: авиаперелёт и наёмный автомобиль от Силинска были много дороже поезда и электрички, но железной дорогой она добиралась бы почти неделю.

Может быть, я предпочла бы, чтобы она приехала позже. Тогда в посёлке успели бы похоронить Уэмо, а с щеки Сони смылся бы багровый след оплеухи, которую отвесила ей мать в ярости за надругательство над телом брата. Я не присутствовала при скандале и чувствовала вину за это, но Соня ходила с гордо задранным носом, увешалась колокольчиками и окончательно уверилась, что всё сделала верно.

Время мчалось быстрее, чем я успевала его осмыслить. Юрий Валентинович сфотографировал Лыткина со всех сторон, с лупой изучил его документы, истребовал десяток листов объяснительных и любовно подшил папку и расписался под печатями своей пафосной перьевой ручкой. Сам Лыткин бродил по Дивноводному с лицом человека блаженного, и жители даже стали на всякий случай обходить его по дуге, но это совсем его не взволновало. Однажды я видела, как он сидел на ступенях церкви, удерживая модную портативную машинку на коленях и выстукивая что-то по клавишам. Лист полз быстро-быстро, но я не набралась смелости спросить, была ли это старая рукопись или какая-то другая.

Мы с Димой сперва отсыпались на его продавленном диване под бормотание включенного телевизора. Иногда меня будили тяжёлые тёмные сны, в которых серебряные рыбы сжирали всё, что было мне дорого; иногда Диму вдруг подкидывало с колотящимся сердцем. Тогда мы вцеплялись друг в друга крепче, и пусть от дивана у меня болело потом всё тело, душе полегчало.

Потом мы с ним говорили — долго и теперь спокойнее, всерьёз, без моей истерики и его шуток про трихинеллёз. А в тот день, когда приехала Дорофеева, мы с самого утра ползали по разложенным на ковре листам, записывая, чёркая и перекладывая записи так и эдак.

Вернее, писала в основном я. Аккуратно вынула из тетради скобы, выложила по центру один разглаженный разворот, вырезала пару десятков бумажных кружков и квадратов. Я думала вслух, а Дима ходил вокруг с важным лицом, предлагал идеи одна другой абсурднее, задавал хорошие вопросы и разбивал в пух и прах мои сырые гипотезы. Я задумчиво грызла карандаш, он дорисовывал в уголках рожицы, когда думал, что я не вижу. Он листал медицинские карты и вычёркивал фамилии на листе, а я кромсала батон на табурете, чтобы щедро хлюпнуть на него майонез и жадно жрать эту гадость, закатывая глаза от блаженства.

— Мне это не нравится, — признался Дима, чавкая бутербродом.

— Мне тоже, — согласилась я, окидывая взглядом бумажное безобразие на ковре.

Мы переглянулись и невесело отсалютовали друг другу хлебом. Где-то там нас и застал звук подъезжающего автомобиля.

Его заметил Дима, конечно: в отличие от меня, горожанки, он точно знал, что единственная машина в этой части Солёной улицы — его собственная. Он вышел на крыльцо, я выглянула следом, плотно прикрыв дверь, чтобы сквозняк не разбросал листы — и мы смотрели вдвоём, как незнакомые люди топчутся у моего забора, а потом женщина красивым движением пальцев выманивает из-под рукава текучее серебро и поддевает им крюк на калитке.

Почему-то я узнала её сразу. Она как-то удивительно хорошо подходила своему собственному голосу: невысокая, вся какая-то очень средняя, но с такой осанкой, будто проглотила железный штырь. На машине её катал инквизитор Анатолий; к собственному стыду, я испытала отчётливую злорадную ярость и от вида его нервного бледного лица, и от того, с каким безразличием майор Дорофеева им помыкала.

— Наташа? — женщина стянула перчатку и подала мне ладонь. Рукопожатие было таким же жёстким и железным, а взгляд колким: — У меня тут другой адрес был указан…

— Всё верно, — я пожала плечами.

Она глянула на Диму и приподняла бровь. Я вздохнула. А она жестковато рассмеялась и подняла раскрытые ладони: мол, я ничего такого и не имела в виду.

— Угостите бутербродом? У них тут в Ложе какие-то перепёлки, жрать нечего. Толя, подождите в машине, мы немного побеседуем.

Долгое мгновение Анатолий смотрел на меня, а я смотрела на него. Не знаю, что представлял он, а я примеряла на него несъёмный чёрный браслет служителя, лишённого знаков Ордена и его привилегий.

Потом он кивнул и сел в машину. Хлопнула дверь; Дорофеева, ничего не стесняясь, стряхнула своё пальто и пышную шапку с соболиным хвостом прямо Диме в руки, присвистнула от вида разложенных листов, удобно разместилась на ковре и зачерпнула из банки майонез.

— Ну-с, — сказала она довольно, щедро намазывая ломоть, — рассказывайте.

— Пока у меня есть гипотезы. Бездоказательные.

— М-да-да… не переживайте. Доказывать — не ваша забота, да вы и не умеете. Рассказывайте ваши гипотезы, и давайте-ка с самого начала.

— С самого начала?

— М-м-гу-м… — она активно пережёвывала бутерброд и, явно не желая отвлекаться, просто показала мне большой палец.

Я потёрла виски, собираясь с мыслями. Пузырь лопнул, и теперь время стремительно набирало ход, а вещи, которые я не хотела, но должна была сказать вслух, никак не становились приятнее.

— С самого начала, — медленно повторила я. — Что ж, в самом начале был мальчик Луонэ…

🜛🜛🜛

…или, возможно, никакого мальчика Луонэ не было; разве же можно слепо верить в таком вопросе сказкам? Миф — всего лишь история, придуманная людьми для людей. Как во всякой истории, в нём порядком неправды.

Пусть даже мальчик Луонэ жил только в своей сказке, ещё в этой сказке был мир — странный, дивный мир, такой, каким его видели вейские шаманы.

Люди слепы, Доротея Ивановна. Мы скованы ограничениями своих физических тел, и пока мы живы, мы не способны объять сознанием подлинную суть высших идей; стремясь к свету и Богу, мы ищем способы зреть дальше и понять больше, и вместе с тем должны помнить, что все наши откровения — лишь отголосок истины.

— Ближе к делу, — поморщилась Дорофеева.

Я покачала головой:

— Это очень близко к делу.

Мы, служители, многое знаем об эфире. Через годы тренировок, с помощью наставников и провожатых, мы учимся видеть тонкий план и его слои, мыльные следы событий давних и едва случившихся, светлые души, тёмные пятна, нити связей, тени и отпечатки. Мы придумали для этого подходящие слова, мы стали рассказывать о них друг другу, мы нашли черты и знаки, чтобы описывать неописуемое и постигать непостижимое.