Этого нельзя было прощать. Никак нельзя.

— Нет!

— Не-е-ет, — согласно повторила женщина, растянув губы в длинной пугающей улыбке.

Она распахнула калитку дома под номером пять, заткнула взглядом собаку и замолотила в дверь. Щёлкнул свет, дрожащий голосок что-то спрашивал, скрипнула шторка дверного глазка. Провернулся в замке ключ, один оборот, второй — и на пороге показалась растерянная хозяйка в вязаной кофте поверх ночной рубахи.

— Натальюшка Алексеевна?.. — подслеповато прищурилась она.

— Вы подлая гнусная тварь, — холодно сказало стоящее перед ней чудовище. — Вы не заслуживаете прощения и не заслуживаете жизни.

То, что было названо Натальей Алексеевной, оскалилось — и женский крик разнёсся по округе.

🜛🜛🜛

— Не верещи! — раздражённо выговаривала женщина. — Прекрати это! Прекрати!

— …Вы не можете! Я не разрешала! Не…

— Ты приняла подарки, — напомнила она. — Мы одарили тебя, и это лишь малая капля нашей щедрости. Нам ничего для тебя не жаль.

— Мы принесём тебе всё, что ты захочешь, — шепнули духи, играющие в снегу.

— Чего ты хочешь?

— Проси!

— У нас много серебра, у нас много силы, и нам в ответ ничего не нужно…

— Ничего?! Это — ничего?!

— Не волнуйся, чёохэ… не переживай… тебе не стоит переживать. Разве тебе не нравится наш мир?

— Мы подарим тебе покой…

— Ты искала гармонии, но мы и есть гармония…

— Тебе нечего бояться. Мы на твоей стороне.

— Заступник мой, прибежище, защита и упование моё…

— Погодите, — женщина нахмурилась. — Она что-то читает.

— …прошу Тебя: избавь от ловчей сети, от дурного влияния…

— Ах, это, — женщина разочарованно покачала головой. — Она такая глупая… Всё ещё верит, что можно избавиться от себя самой. Эй, чёохэ! Да эта сука ведь даже не померла!

В домах зажигался свет, зашелестели разговоры — соседи щурились сонно и надеялись, что полный ужаса вопль им почудился, примерещился в ночной тишине. Хозяйка дома лежала в дверях неопрятным кулём, с лицом, искривлённым животным ужасом. Её волосы седели на глазах, быстро-быстро, так, что за прошедшую едва ли минуту вся голова стала белой, как одуванчик.

Женщина закатила глаза, подхватила свою жертву за подмышки и уложила поаккуратнее. Поставила пальцы на шею — синяя вена на бледной коже билась с силой колокола. Закрутила в воздухе послушное серебро, вытянула из металлического марева гладкую пластину, поднесла её к лицу — в серебре отразилась дымка дыхания.

— Видишь? Не о чем переживать. Сейчас кто-нибудь выйдет, плеснёт водички, нальёт чайку, вот и всё.

— Зачем вообще ты беспокоишься о ней?

— Она желала тебе смерти!

— Она не хотела, чтобы ты знала о нас…

— Она сердилась, что мы тебя спасли.

— Ты ведь помнишь? Или ты забыла и это? Она так и сказала: «лучше бы сдохла». Мы только хотим защитить тебя…

— Тебе ничто не грозит рядом с нами…

— Вы… не… можете…

— Почему же это?

— Вас… не должно… здесь… быть! Это… человеческое! Человеческое! Вам здесь не место! УХОДИТЕ!

— Чёохэ волнуется, — печально вздохнула женщина.

И всё же она послушалась: отступила на шаг, потом ещё на один, и ещё. Она не оставляла следов на снегу, а время будто замедлилось, запуталось и потеряло смысл. Она вышла на дорогу, осуждающе покачивая головой, прикрыла калитку, размяла шею — и двинулась обратно по дороге, насвистывая.

Духи кружили вокруг, мерцали серебром рыбьей чешуи, золотом горящих глаз, драгоценными камнями цветастых птичьих перьев. Женщина скользила над ручьём, танцевала в темноте, дышала кедровым духом и играла с водой. В купели шёл фильм, и за треском помех можно было разглядеть, как непутёвые золотоискатели потеряли верёвку.

Там, у источника, женщина упала в снег на спину и счастливо рассмеялась.

— Это так хорошо! — сказала она. — Так хорошо!

Духи налетели на неё жадно, но она только отмахивалась от них и хохотала, как от щекотки.

— Мы обещали, — вспомнила она вдруг и села, строго поджав губы. — Ты хотела ответов, чёохэ… мы всегда выполняем свои обещания.

Её лицо казалось резиновой маской — а мир, подчиняясь, поплыл, подёрнулся серебряной пеленой дивного и неназываемого.

Ночь была темна и странна, облака текли по небу серыми клубами, быстро-быстро, будто не ветер их носил, а сам Бог разводил руками. Луна мелькала в просветах, и была то полной, то щербатой; то тончайшим серебряным месяцем, то огромным красноватым кругом; луна плясала по небу, как заведённая, каталась вдоль горизонта и подпрыгивала в самый зенит. Деревья шептались и укрывали тенями мир, рождались ростками, тянулись ввысь, взрослели, старели, рушились трухой, а шишки разбегались по земле, чтобы хоть одному семечку повезло прорасти. Родник перемерзал и журчал снова, раз за разом, и от мелькания льда рябило в глазах, и потому казалось, что источник будто бы и замёрзший, и бегущий, и половодный, и пересохший от жары одновременно.

Купель в дереве, купель в камне, мостки над заводью, странная металлическая конструкция, снова мостки… а на берегу вдруг — человек. Юноша с книгой и уродливой деревянной маской, ярко-синие глаза поверх бело-красных полос.

Снег вокруг него расступился, потянулась ввысь трава, раскинула листья мальва, выкинула пышные цветы и пожухла. Расступились деревья, расставились по-иному, будто приблизив к источнику поляну, лежащую чуть глубже в лесу. Юноша сел в тени дерева и достал книгу.

Он читал. Щебетали птицы. Маска лежала у него на коленях.

— Как же так, — прошептала женщина горько. — Как же так…

Юноша надел маску. Синие глаза зажглись, мир будто накрыло куполом силы.

А потом прозвучал выстрел, и этот купол лопнул с оглушительным грохом.

— Убийца! — закричали духи.

— Он убил его, убил, убил, убил!

— Умер, умер, уме-е-ер…

— Убийца!

— Он поплатится!

— Он заплатит за всё!

— Убийца, убийца, убийца!

— Убийца!..

Книга шелестела листами, маска выкатилась из ослабевшей руки и булькнула в купель. Сцену заметал снег.

Женщина облизнула губы и погладила воду. За серостью помех было едва видно фильм — золотоискатели достали откуда-то лестницу, и очевидная дурашливость происходящего на «экране» странно оттеняла голоса взволнованных духов.

— Такого ответа тебе хватит, чёохэ? — тяжело спросила женщина.

— Кто? Убийца… кто?

Она покачала головой.

— Мы не знаем.

Глава 18. Заворожённость

— …аша! Наташа!!

Зачем он кричит? Глупый. Зачем он меня будит? Мне хорошо здесь…

— Твою м-мать, дыши! Дыши, дура! Ну?!

Дышать? О чём это он?..

— Наташа!..

Кажется, он тряхнул моё тело — эфир вокруг задрожал, и по нему поплыли красные, кислые, трещащие круги человеческого страха.

Это было… неприятно. Это было неправильно, некрасиво. Я должна заставить его прекратить.

Глаза открывались медленно, нехотя, будто были чужими и не могли решить, нужно ли меня слушаться. Я вся будто онемела, превратилась в бесчувственного болванчика. Уставшее тело было глухим и неповоротливым, а сознание скользило мягко, неощутимо, не…

Я всё-таки открыла глаза.

Перед лицом болтались мокрые пряди, по воде скользили отблески яркого фонаря. Журчал ключ, от воды ко мне тянулась тёмная полоса подтаявшего мокрого снега. Скрипели кедры.

— Ты сидишь?! Сама держишься? Я отпускаю…

Он держал меня за плечи обеими руками, да. А я сидела на снегу, тяжёлая-тяжёлая, медленная, и тело хотело завалиться на бок — а я не могла вспомнить, что с этим можно сделать.

Это заняло какое-то время. Всё сейчас занимало много времени, а суетящийся вокруг Дима казался светящейся фигурой в ворохе размытых скоростью движений.

Так хорошо… Кедры дышат медленно, по-зимнему, и я дышу вместе с ними и чувствую макушкой, как надо мной ворочается небо.