Даже Костя шутил, что тот гость, из трамвая, категории «е», успел надкусить и меня. Шутка была несмешная, и Костя довольно быстро перестал её шутить.

Если подумать, мы не так уж отличаемся от обычных людей.

В среду утром Нонна Сергеевна вручила мне вместо десятка яиц дюжину, а вдобавок к тому угостила кульком медовых пряников. Ещё недавно она радушно улыбалась, называла цену и показательно, посмеиваясь над собственной недоверчивостью, пересчитывала монеты и купюры. А теперь у неё немного дрожал уголок глаза, и деньги она сунула в карман, даже не взглянув.

В пятницу Андрей Андреевич чистил Солёную. Я поздоровалась с ним, а он вдруг начал заикаться. В глубине его глаз жило воспоминание о женщине, не оставляющей следов на снегу, и о чешуе на её руках.

А вчера Пётр Васильевич зашёл ко мне вечером лично, постучал вежливо, уточнил что-то про расписание, а потом долго многословно убеждал меня, что подготовка граждан — дело чрезвычайно важное, и та «учебная тревога», которую я так блистательно провела, непременно пойдёт на пользу всему Дивноводному. Вышло бы убедительнее, если бы при этом он не сложил в кармане некое подобие защитного знака.

Я могла бы посмеяться. Но мне совсем не было смешно.

🜛🜛🜛

В тот день Вера Павловна читала Урок о Василии Алкающем.

То было в годы каменных крепостей и церквей под открытым небом, когда многие души сами лишились страха, но сеяли страх в мир.

Добронравный, благодетельный прихожанин Василий заболел тяжёлой болезнью. Он обратился к лекарям, но те были бессильны. Он поклонился служителям исцелением, но те сказали, что не видят для него спасения.

«Почему ты поступаешь так со мной? — в гневе закричал Василий Богу. — Разве должен я страдать? Всё это по твоей вине!»

Вопрос его был услышан.

Глубокой ночью на Василия снизошло откровение. Душа его наполнилась светом и ясностью, в сердце его вернулись любовь и приятие. В каждом ударе Василий слышал благодарность к данному — ведь даже дурное лучше, чем ничто. План создал всё, что ты есть; какое бы горе ни было отмерено человеку, оно есть великая милость.

«Прости меня», — заплакал Василий в почтении.

Но к утру мистическое чувство покинуло его. Верх взяла суетная человеческая натура. Обозлившись и позабыв о Плане, свою болезнь Василий назвал ошибкой Бога, а своё горе — великой несправедливостью. Василий взялся её исправить и обратился к тёмным искусствам.

Он зарезал свинью на перекрёстке, он сжёг юный лес, он водился с гостями и сам пропитался пороком до самого дна. Ничего из этого не смогло излечить Василия.

Однажды вечером в его двери постучал мальчик.

«Я знаю, как ты можешь спастись, — сказал его устами соблазн. — Нет большей силы, чем боль умирающего. Пусть невинная душа гибнет и плачет. Ты зачерпнёшь силу в этих слезах и ею навечно победишь смерть».

Василий алкал этой победы. Он схватил мальчика, замуровал его в каменном мешке и слушал, как он кричит внутри и умоляет о спасении.

С каждым часом Василий креп, пока не стал совершенно здоров, а в его теле не укоренилось бессмертие. Но раньше, чем он возрадовался, замурованный мальчик засмеялся.

Тогда каменные стены вдруг пришли в движение. Окна в них исчезли, дверь захлопнулась, свечи потухли. Комната стала так мала, что Василию пришлось опустить голову, а прижавшись к любой из стен он мог на противоположную положить раскрытую ладонь.

Василий алкал бессмертия и обрёл его. С ним он остался навечно в темноте и камне.

— Так он и плачет там до сих пор, — сказала Вера Павловна и начертила в воздухе размашистый символ покоя и прощения.

Это был редкий Урок, из Большого Лекционария — он был прочитан впервые в сорок втором веке, но исторические свидетельства о тех событиях сохранились. Был ли тот мальчик? — трактовки Лож расходились; было ли то откровение?

В церквях о Василии Алкающем обычно не читали. Но я, конечно, знала, почему Вера Павловна выбрала этот Урок. Она прочла: «ты зачерпнёшь силу в этих слезах» — хотя в Лекционарии было сказано: «ты услышишь крик умирающего».

На меня Вера Павловна не смотрела.

Вести подробное обсуждение она не посчитала нужным. Все встали; мы повторили за ней несколько жестов и формул и поклонились росписям. Люди потянулись к свечным подносам, кто-то попросил у служительницы благословения.

Дима глянул на меня вопросительно, но я помотала головой: позже. Он пожал плечами и отошёл к матери — из-за ноги Ира выбиралась не на каждую службу, а в машину сын её поднимал.

Я стояла в тени колонны и наблюдала, как Вера Павловна говорит с прихожанами, как чертит для них знаки и как обнимает взволнованную молодую женщину. Свечи в руках служительницы горели ярко, записки с просьбами исчезали в эфире сами собой.

И читала она хорошо.

Я проводила взглядом последнего человека и только тогда подошла. Вера Павловна поправляла посуду чуть дрожащими руками и обернулась ко мне медленно, с высоко поднятой головой.

Я глубоко ей поклонилась.

— Я благодарна тебе за Урок, сестра, — сказала я. — Могу ли я обратиться к тебе за беседой?

— Двери моей церкви всегда открыты для ищущего.

Я начертила короткое благословение. Вера Павловна нервно обернулась на служительский стол.

— Примешь ли ты мою помощь со свечами, сестра? — предложила я.

— Это зависит, — с достоинством сказала она, — от того, примешь ли ты мои слова. Сестра.

— Я постараюсь их услышать.

Она кивнула.

— Займись тем подносом.

Когда-то ритуал требовал, чтобы всякая зажжённая с просьбой к эфиру свеча горела дотла. Сегодня мы знаем, что эфир ценит импульс, но не время; мы знаем, что время — лишь иллюзия, а для духа всё прошедшее и будущее существует одновременно. Вместе с тем мы знаем, что горящие без присмотра свечи пожароопасны. Потому над каждой из них я читала своё благословение, а затем бережно накрывала пламя колпачком. Свечи я складывала в ящик одна к другой, а с подноса снимала капли воска скребком.

Свечи нужно будет затем оправить, подрезать фитили. Омыть в воде, наполненной силой экзорцизмов. И вернуть к людям в следующую седмицу.

— Я беспокоюсь о тебе, Наташа, — негромко сказала Вера Павловна. — Тебя коснулось чудо. Я не могу судить, из какого оно Урока.

Я склонила голову. Я тоже не взялась бы сказать, будут ли рыбы соблазном или благословением.

— Что вы думаете об этом? Вы ведь знаете, что гость есть. И про вейских духов вы знаете.

Она усмехнулась.

— Ты просишь меня препарировать чудо? Если я понимаю верно, это твоё служение, Наташа. Не моё.

— Я была бы благодарна за ваше участие, — скрипнула зубами я.

Но она только повторила:

— Это твоё служение. Я нужна здесь лишь для того, чтобы раз в неделю читать Уроки.

Вера Павловна склонила голову, начертила короткий жест. Я, чуть помедлив, повторила за ней. Ящики мы вынесли в свечную и поставили друг на друга перед шкафом. Вера Павловна сняла и аккуратно свернула церемониальную мантию, вытащила из-за неприметной шторки сапоги и куртку.

На крыльцо я вышла первая и потому первой заметила человека, бегущего к церкви босым.

Это был мужчина средних лет, невысокий и щуплый, с глубокими залысинами. На нём были расслабленные домашние штаны и расстёгнутый жилет, из кармана которого свешивались крупные часы — на бегу они били хозяина по ноге.

Если я и видела его раньше, то, может быть, один раз или два. За раскрасневшимся лицом для меня не стояло имени.

Он подбежал к крыльцу, запыхавшийся, безумный.

— Что за?.. — выдохнула Вера Павловна.

А человек рухнул на колени, воздел руки к небу и крикнул:

— Я исцелён!

Глава 14. Цена исцеления

— Горбунов, — Юрий Валентинович поправил очки с чрезвычайно довольным лицом, — Василий Аркадьевич.