— Василий, — криво усмехнулась я.

— …приезжий из Унтешко, Сивецкий край, тридцать шесть лет, — продолжил инспектор. — Четыре года назад в результате автомобильной аварии получил травму позвоночника, выписан с диагнозом «полная параплегия нижних конечностей». Прибыл в Дивноводное в октябре в сопровождении жены, Елены Степановны Горбуновой.

— Параплегия — это паралич?

Юрий Валентинович довольно кивнул.

— Он бежал, — устало озвучила я. — Бегом. Через всю площадь.

— Возможен подлог медицинской документации. Или чудо.

Чудо. Ну, конечно.

На крыльце Василий Горбунов рухнул на колени, а потом заплакал, как ребёнок. Ноги его не выдержали, он завалился на бок, мы с парой прохожих кое-как придерживали его, чтобы не скатился по лестнице. Вера Павловна принесла какие-то тряпки; босые ноги и шею обмотали. Мужчину трясло то ли в припадке, то ли в истерике, поднимать его и заносить внутрь мы побоялись — мало ли, сотрясение или что-нибудь ещё.

К счастью, Дима приехал достаточно быстро, и почти сразу что-то вкатил пациенту внутривенно. Потом мужчину погрузили в машину, и они уехали в здравницу.

Жена в этой сцене не участвовала.

— Спросите, откуда я знаю, — благодушно предложил Юрий Валентинович.

— Откуда вы знаете? — безразлично спросила я.

Сцену у церкви он вполне мог бы видеть своими глазами — как человек порядочный, Юрий Валентинович отстоял седмичную службу до конца. Потом он возник на крыльце будто ниоткуда и оттащил меня в сторону сразу, как уехала машина. Так мы и стояли в тени ёлки, глядя, как переговариваются зеваки. Протоптанные дорожки, наваленные лопатой сугробы, размашистые драные следы в нетронутом снегу в самом центре площади. Небо синее-синее. Провода через него тянутся, расчерчивают на полосы и косые треугольники…

— Этот гражданин, — инспектор довольно постучал ручкой по своему блокноту, — у меня давно на карандашике! Знаете ли вы, кто оплатил для Василия Аркадьевича проживание, питание и все лечебные мероприятия?

…птицы на проводах качаются. Одна, две, три. Две, три. Две.

Мой взгляд застрял на средней птице и никак не мог сдвинуться. Мне почему-то казалось, что эта птица светится, и вопрос Юрия Валентиновича я осознала не сразу.

— Князь! — раздражённо буркнул инспектор, не дождавшись от меня воодушевления.

И я опомнилась.

— Князь? Какой ещё князь?

— Князь Андрей Михайлович Белозёров! Это указано в гостиничных бумагах.

Я моргнула. Птица перестала светиться.

— А поэтому, — Юрий Валентинович хищно улыбнулся, — поэтому сейчас, Наталья Алексеевна, мы с вами побеседуем с госпожой Горбуновой… посмотрите там, как с печатной машинкой?

— Да. Конечно.

🜛🜛🜛

— Нет. Нет! Вы с ума сошли?! Да запихните вы эти… да, я знаю, представляете? Меня ждёт машина! Вы понимаете или нет?! Арестовывать меня не за что, вы не имеете права! Я уезжаю прямо сейчас! Сейчас, слышите? Я должна там быть!

Слов Юрия Валентиновича мне не было слышно — только визгливый голос Елены Степановны Горбуновой. Когда мы добрались до гостиницы, она пыталась запереть комнату, но никак не могла попасть в замочную скважину трясущимся ключом.

Елена Степановна была заметно моложе мужа, я не дала бы ей тридцати. Взлохмаченная и с красными пятнами на лице она выглядела почти такой же сумасшедшей, как и пациент, которого Дима увёз в городскую больницу.

Теперь они с инспектором ругались в коридоре, а я выписывала медленные круги вокруг инвалидного кресла, брошенного в гостиничном холле.

— …Да мне плевать на ваши вопросы! Это мой муж! Муж, вы понимаете?! Я должна привезти…

Девушка на стойке регистрации старалась слиться с интерьером.

Кресло стояло неподалёку от окна, на широком подоконнике стояла пустая чашка из-под кофе, на блюдце лежала половина сочника. В углу рядом валялись четыре носка: два толстых, шерстяных, со снегирями, и два простых чёрных.

— Ваш постоялец, — я всё-таки поймала взгляд сотрудницы, — сидел здесь?

— Д-да. Вася… часто так завтракает. У окна.

Вид из окна был — ничего особенного. Улица и улица. Но, наверное, прикованному к креслу человеку это может быть интересно.

— Потом?

— Он пролил кофе, — неуверенно сказала девушка. — На ноги. Потом щупал их… не знаю. Носки вон кинул. Потом вскочил и побежал.

— А вы?

— К жене его постучала… она спала ещё…

То ли сотрудница не торопилась, то ли спала женщина крепко, но уехать в машине вместе с мужем Елена Степановна не успела и теперь торопилась следом. Это было ясно.

Я присела и задумчиво провела ладонью над носками. Эфир сохранил отпечаток физической боли. Интересно, чувствуется ли боль в парализованных конечностях? Я никогда не задавалась этим вопросом.

Может, он не ожидал, что что-то почувствует, или как-то дёрнулся, или и вовсе ошпарился и вскочил — нормальная реакция здорового человека, которая может шокировать человека больного.

Какофония эмоций в холле так била по ушам, что их приходилось отодвигать от себя усилием. Люди редко испытывают такую бурю чувств, а здесь даже мне тяжело было расслоить её на понятную картину.

В коридоре хлопнула дверь, и через холл насквозь пронеслась Елена Степановна с сумкой наперевес. Следом появился и Юрий Валентинович.

— Придурок! — крикнула женщина и швырнула в него ключами.

Она бегом выбежала на улицу и упала на сиденье рядом с Андреем Андреевичем. Тот посмотрел беспомощно на инспектора, Юрий Валентинович скривился и кивнул, и машина, газанув, понеслась прочь от гостиницы.

🜛🜛🜛

— Беседа со свидетелем не удалась, — резюмировал Юрий Валентинович, с усмешкой потирая грудь. Я не успела заметить, куда точно ему прилетело ключами, но, видимо, удар был ощутимый.

— Её можно понять, — я пожала плечами. — Парализованный муж вдруг встал, его куда-то увезли. Я бы тоже нервничала.

— Вы замужем?

— Нет. Это называется «эмпатия», господин инспектор.

Юрий Валентинович хохотнул, а потом жестом фокусника вынул из внутреннего кармана перчатки.

Я ещё раз обошла кругом инвалидное кресло, стараясь разобраться в буйстве эмоций. Служителям бывает сложно понять следы спокойных, уравновешенных людей; они быстро смазываются, путаются друг с другом и становятся белым шумом. Ещё сложнее может быть исследовать стадион на утро после матча за чемпионский титул — в таких обстоятельствах нижние слои эфира становятся похожи на фарш. Василий был здесь один, но наследил так, что от его чувств у меня разболелась голова.

— Кофе, — деловито сообщил инспектор, старательно обнюхав носки.

Я раздражённо мотнула головой.

Часов у меня при себе не было — пришлось попросить у инспектора. Я подцепила ногтями колёсико, набросила петельку своего внимания на минутную стрелку, прикрыла глаза.

Тик, тик — мягко щёлкает стрелка. Время течёт сквозь меня. Тик, тик. Вдох — я наполняюсь воздухом и эфиром, мир вокруг меня подёргивается дымкой чувствования, стрелка отмеряет четыре удара. Тик, тик. Выдох — время течёт…

Я мягко крутанула колёсико, и слои вокруг меня сдвинулись.

Тринадцать часов. В холле пустота — и я могу привыкнуть к тому, как здесь звучит тишина. Девушка за стойкой фонит скукой и вялым раздражением; она никак не может усесться удобно и то перекладывает ноги одну на другую, то пытается уместить их на корзину для бумаг, то скидывает туфли и подкладывает пятку под бедро. От слишком яркой лампы у неё слезятся глаза, а от влажности и шпарящих батарей кудрявятся волосы у висков.

Дышат стены, мягкими волнами накатываются друг на друга слои эфира. Я дышу тоже.

Тринадцать десять… Тринадцать пятнадцать… Тринадцать двадцать… Тринадцать двадцать три: в холл выкатывается постоялец в кресле.

Он в хорошем настроении, вполне бодр, шутит; девушка натужно смеётся. Он называет её «Любочкой» — я могу это расслышать и почувствовать, как недовольно дёрнулись уголки губ. Василий просит кофе и что-нибудь сладенькое, Люба приносит из комнатки в подвале парующую чашку и сочник.