Серебро положи. Сядь здесь. Расскажи свою сказку.

…

МАШЕ:

/смеётся/

ОНШО:

Ты нравишься духам!

МАШЕ:

/отрывисто говорит по-вейски/

ОНШО:

Инья. /кланяется, выходит/

МАШЕ:

Ты никогда не верил, сонхэ. Мы видим это в тебе. Ты не верил даже вашим шаманам, безбожник. Ма-те-ри-а-лист. Закрой глаза сейчас. Пишешь? Ну, пиши… Слушай наш голос. Слушай. Настья говорит, ты не можешь её не узнать. Настья рассказывала о тополях и фонтане, о фламинго, что ты ей дарил, о том, что её мать всё ещё верит, будто ты частный детектив. Слушай, сонхэ, слушай. Кедры шепчут… вода журчит… дышат камни… ветер поёт, никто так не умеет из людей… он приносит голоса отовсюду, становится их эхом… слышишь, сонхэ? Слышишь?

В ВЕТРЕ:

Илю

[грязный след сломанного грифеля]

Глава 19. Человеческое

Как служительница, я посвятила свою жизнь вещам подлинно мистическим, высшим, духовным. Я живу в мире, в котором звук не есть звук, но переживание, данное в телесном ощущении из снисходительной милости Бога к ограничениям нашей физической оболочки. Полтора десятка лет я окружена событиями и явлениями, для которых у простых людей даже нет названий. Я принесла множество клятв и должна уберечь свою душу от гостей и порока. Я рождена, чтобы воплотить собой План; на этом пути никакие тревоги не могут стать мне преградой.

Но есть стыдное, ни с чем не сравнимое удовольствие в том, чтобы хотя бы ненадолго забыть об эфире и смыслах, вынырнуть из высших слоёв и отдать себя чему-то совершенно человеческому.

Я просто не могу больше. Я не могу.

Округлая фельдшерская машина пыхтела и рокотала. Она вся пропахла лекарствами, спиртом и гретым металлом; занесённую объездную дорогу так и не почистили, и машина заваливалась то на один, то на другой бок. Я раскачивалась вместе с ней.

В свете фар был только снег, и я не всегда могла понять, как Дима понимает границы дороги. Растревоженная позёмка мела в окно — в её кружении мне почему-то казалась музыка. Что-то нежное, но простое, людское, будто колыбельная.

— Наташ… — Дима покосился на меня и нахмурился. — Может, всё-таки в Ёрш?

Я покачала головой.

Мне ничем не помогут в Ерше. Запрут под наблюдением, может быть, а то и вовсе — обсмеют и выставят мнительной дурой, как они уже сделали однажды. В Дивноводном такой чистый эфир и так хорошо дышится! В Дивноводном не бывает гостей! Просто служителям, сошедшим со ступеней, иногда кажутся разные глупости.

— Это всё духи, — выдавила из себя я. — Они… что-то делают со мной.

— Духи? Ты имеешь в виду, Сай-я-линь?

— Сай-я-линь? — меня передёрнуло, стоило только вспомнить тот рык и ту ужасную силу, которую нёс в себе шаман в расписной маске. — Нет!

— Что за духи тогда?

— Разные… духи. Или гости. Может быть, гости.

Он снова скосил на меня взгляд. Я зябко дышала на ладони и чувствовала себя без вины виноватой, а Дима снова смотрел на дорогу. У него была очень напряжённая челюсть, и хмурые брови совершенно ему не шли.

Казалось, он хотел сказать, будто никаких духов нет — но промолчал, чтобы меня не обидеть.

Я зябко подёрнула плечами и спрятала нос в шарф. Это был не мой шарф, Димин, а куда делся мой, я не помнила и не была уверена, что хочу вспоминать.

— Дим…

— М-м?

— Спасибо. Что пошёл искать. И вообще.

— А как же? — он почесал бороду. — Да брось. Или я б, по-твоему, спать лёг, пока ты там плаваешь невесть где?

— Мог бы…

— Вот уж хорошего ты обо мне мнения!

Варежки у него забавные. Зелёные с белыми и алыми узорами, на внутренней части они были подшиты плотной тканью, а на правой варежке на тыльной стороне был вывязан дурацкий ярко-красный олень. Ира, Димина мама, сказала, что это он сам выбирает цвета и любит вот такое — смешное. Варежки тёплые… они пахли так, что у меня начало щипать нос.

— Всё будет хорошо, Наташ. Ты же сама говорила, что служители и шаман говорят об одних и тех же вещах, у него духи, у тебя эфир… дело в точке зрения, а?

— У вас тут пять человек умерло.

— Никогда не слышал, чтобы гости обрушали церкви и убегали в лес.

В этом он был прав: гость, вкусивший крови, никогда не останавливался сам.

— Пять человек! И серебро… и пропавшее тело… и духи…

— Здесь была Тайная полиция, Наташ.

— И они ничего не нашли?

— Ну, видимо, нет? Не знаю. Я тогда даже не жил здесь. Но они приезжали, это точно, мама рассказывала. И инквизиторы приезжают, раз в полгода, как положено.

— Инквизиторы, — я нахмурилась, — пишут ерунду в документах. У них в отчётах враньё, они просто заметают под ковёр, и я думаю, что…

Я оборвала себя. Это недостойно — дурно говорить о коллегах. Это невозможно — представить, что инквизиторы Ложи куплены рыбьим серебром.

Духи щедры на дары. Духи готовы были обещать мне и деньги, и власть, и ответы. Но только ли мне они это предлагали?

А Тайная полиция…

Я представила, как сообщаю в столицу о возможном прецеденте коррупции, в котором в роли взяткодателя выступают светящиеся рыбы, и против воли хрипло хихикнула. Дима покосился на меня так, словно снова хотел проверить зрачки.

Машина качалась и скрипела снегом, медленно сползая вниз. Наконец показалась дорога; перед поворотом Дима остановился, с облегчением размял шею, устроился поудобнее и совсем по-другому, куда расслабленнее, выжал сцепление.

— А что Василий? — вспомнила вдруг я. — Он действительно встал?

— Он… кхм. Ему потребуется длительная реабилитация. ЛФК, физио, терапия. Мышцы ослаблены, много других проблем.

— Но он встал. Он был парализован, а потом встал. Верно?

— Так бывает, — Дима пожал плечами, но движение получилось скованное. — Восстановление нервной ткани, нейропластичность…

…и дивная вода.

Он посетил купель, этот Василий.

Ты сможешь исцелять умирающих, ставить на ноги увечных, говорить с покойными, карать тех, кто этого заслуживает…

Что ещё могут обещать людям духи? Кому ещё они давали свои обещания?

Мимо плыли кедры — чёрные полосы на чёрном; в вышине махали снежными шапками верхушки. Потом мелькнули дом с резными наличниками и остановка с оленем, показались заборы, фонари, колонка и снова заборы. Дворы щурились из темноты, и дом Веры Павловны спал тихим ночным сном, мягким, уютным.

Дима притормозил у калитки и выпрыгнул первым, чтобы открыть мою дверь раньше, чем я выпуталась из ремня.

— Всё будет хорошо, — повторил он. — Никаких страшных ужасных духов, только дурной инквизитор в купели, а?

— Думаешь?

— Уверен.

🜛🜛🜛

Сейчас глупо вспоминать, но тогда я действительно ему поверила. Она вообще была та ещё дура, та Наташа из странного страшного января, когда всё служительское осыпалось горелой ветошью, а ничего нового поверх ещё не наросло.

Мне тогда очень хотелось верить, будто не случилось ничего такого уж ужасного, будто появление рыб ничего не значит, а Зоя Игнатьевна упала в обморок от бурления собственной желчи, безо всяких других причин. Мне хотелось думать, будто я вернусь домой, и всё будет по-прежнему, и иллюзия тихого мирного Дивноводного никогда не затрещит по швам. Мне хотелось забыться, спрятаться в уютной темноте и согласиться: всё будет хорошо. Просто всё будет хорошо; с чего бы случиться плохому?

Дом служительницы давно спал, и тревожить его покой было неловко, но я всё же заставила себя нажать на звонок. Зажглось окно кухни, хлопнула дверь, и я собиралась, я собиралась извиниться — но как-то так вышло, что Вера Павловна вдруг обняла меня за плечи, накинула половину своего платка и ворковала что-то доброе.

Ей я хотела верить тоже.

На кухне аппетитно пахло печёной картошкой, на окне вызревал варенец. Шарф и вымокшие варежки разложили по верёвкам над печью, мне хозяйка выдала домашние штаны, оказавшиеся слегка коротковатыми, и толстые шерстяные носки. Вера Павловна прикрыла дверь в комнаты, придерживая так, чтобы она не хлопнула, и выставила на стол сперва жестяную банку с крекерами, а потом — тяжёлую деревянную шкатулку, доверху наполненную всякой мелочовкой.