— Да-а-а… но я никому не скажу. И ты не говори.

— Могила, — согласилась я. А потом вдруг спросила: — А ты не боишься?

— Гастрита?

— Гостей. Или, не знаю… меня. Участковый, ты сам говорил, боится.

Дима запихнул себе в рот сразу большой кусок, а потом задумчиво почесал бороду.

— А надо?

— Люди редко боятся, потому что «надо».

— Тоже верно… Не знаю, Наташ. Я вот эпидемий боюсь. Я ещё учился, когда в Степногоре была вспышка торевской язвы, почти тысяча человек умерло. Заболевших больше недели списывали на пневмонию, а оказалось потом — какой-то придурок копнул скотомогильник. А гости… мой отец говорил, что необъяснимое — проявление Божественной воли.

— Отец?..

— Он служитель, — Дима почесал бороду. — Был. Сейчас не знаю. Мы не общаемся.

— Инквизитор?

— Целитель. Я даже думал в Учение пойти, я не говорил разве?

— Не помню такого…

Дима упоминал Уроки Большого Лекционария, видел сияние эфира в моих глазах и всегда с удовольствием говорил со мной о магике, но вместе с тем часто отбрехивался: мол, это всё ваши «служительские штучки». Там, наверное, какая-то своя история.

— А, ну вот. В Дивноводном есть что-то… дивное. Но я не хочу разбираться, что именно.

— Я буду разбираться.

— Хорошо, — он пожал плечами, долил мне чаю, а потом зевнул: — Могу пересказать тебе все байки про рыб!

— Про рыб. Да. Перескажи. И про Сай-я-линя. И про дивную воду. Про всё.

Дима посмотрел на меня как-то странно, с сомнением. А потом махнул рукой:

— Да там ничего такого, одни сказки! Но ладно, если хочешь. Только завтра, ладно? У меня башка трещит от вейцев. Лучше уж кино смотреть, честное слово.

Я должна была, конечно, начать допрос немедленно. Так велел мне служительский долг; так велела мне моя собственная тревога. Но хлеб с майонезом считал иначе, и тягучее тепло в теле — тоже.

Это был длинный, длинный и неприятный день. Я смотрела в эфир так долго, что у меня болели глаза и руки. Я думала о шамане и дивной воде так много, что мысли спутались хвостами и превратились в перепутанный котёнком клубок. Прошло много дней, наполненных внутренней дрожью и страхом. И я должна бы преодолеть всё это, быть сильнее, быть выше приземлённой суеты, но…

— Давай. Да. А что за кино?

Дима лукаво мне подмигнул и поднялся:

— Сейчас узнаем!

🜛🜛🜛

Димина крыша могла похвастаться высокой развесистой антенной, издалека похожей на лосиные рога, но даже с ней картинка в телевизоре была мутной и зернистой, а звук то и дело прерывался помехами. По одному каналу показывали областные новости — сюжет о программе расселения ветхого жилья; в областной больнице родилась четверня, мамочка и малыши чувствуют себя хорошо; утверждён календарь охоты на весну, стрелять селезня и вальдшнепа будет разрешено с пятнадцатого апреля, бой медведя в текущем году запрещён… — по второму шёл художественный фильм, который не знали ни я, ни Дима. На экране группа молодёжи поднималась по пыльной дороге под палящим солнцем.

— Поищу программу, — смутился Дима.

Газеты лежали на табурете в прихожей. Мы раскладывали их вместе, то и дело сталкиваясь пальцами и зачитывая друг другу заголовки устаревших статей. В прошлом году охотиться на медведя тоже не разрешили, и в Силинске даже прошёл пикет охотников-любителей с транспарантами и лозунгами.

Газету этой недели Дима вытащил из ведра для растопки — от неё остались только два листа, но программа уцелела. Фильм оказался приключенческой комедией о незадачливых золотоискателях и шёл уже почти час.

— Ну и ладно, — решила я. — Или, думаешь, не разберёмся?

— Разберёмся, — сказал Дима с каким-то странным напряжением в голосе.

Он не улыбался на этот раз. И я, дура, покраснела.

Свою гостиную Дима называл «зал», хотя комната была небольшая, а угол комнаты занимала клеёнчатая кушетка и этажерка с медицинскими штуками за ширмой. На полу и на стене — пара одинаковых ковров, дверной проём в спальню занавешен длинными деревянными бусами. Телевизор стоял на столике, по обе стороны от него скучало по кактусу. А диван был широкий и слегка продавленный, ровно так, чтобы развалиться на нём с комфортом.

— Откуда у них карта? — я плюхнулась на диван первой и откинула голову на подголовник. О-о-о, это почти как бутерброд с майонезом. — Разве золото ищут по карте?

— Не знаю, — Дима выключил свет и подошёл к телевизору, чтобы сделать погромче. — Может, это сокровища древней цивилизации?

— Проклятые?

— Заражённые торевской язвой!

— Бр-р-р!

Я картинно поёжилась, а потом поманила Диму к себе. Он сел, развалился, я устроила голову у него на плече, он ненавязчиво закинул руку на подголовник дивана за мой спиной.

На экране приключенцы лезли в какую-то пещеру отчётливо небезопасного вида. Вряд ли в ней водился возбудитель торевской язвы, а вот летучие мыши — наверняка.

Фильм оказался не очень интересный. Впрочем, мне могло так показаться из-за того, что мы смотрели его не с начала, или же из-за того, что я слишком много отвлекалась. Чужие пальцы ненавязчиво рисовали круги на моём плече, и это ощущалось как-то уж очень сильно — даже через рубашку.

У Димы очень хорошая улыбка. И он мне нравится, правда нравится — я не связывалась бы с ним, если бы мне не нравилось. А то, что он не Костя — так это, может, и к лучшему.

Мне было очень странно сперва целоваться с Димой. Не потому, что Дима плохо целовался — он просто делал это не так, по-другому. А теперь у нас интрижка, и для интрижки мы как-то маловато интригуем, да? И, может быть… может быть, я и хочу, чтобы было как-то по-другому.

Боже! Я ведь только сегодня выяснила, что у него отец служитель! Я вообще почти ничего о нём не знаю! Ну, кроме любви к майонезу, скоропомощных баек, готовности десятки минут откачивать полутруп сумасшедшей инквизиторши, умения ненавязчиво заботиться, ворчливой манеры беспокоиться о пациентах, сияния души и того, что он носит дурашливую вязаную шапку и не чувствует себя в ней глупо.

Если подумать, это очень много всего.

А ещё люди — ужасно нерациональные существа, даже если Учение и упражнения призваны это исправить. Иногда людям бывает достаточно всего лишь того, что байковая рубашка хорошо пахнет, а борода наощупь мягче, чем на вид.

— Они даже не взяли верёвку, — Дима схватился за голову. — Они полезли в пещеру без верёвки!

— Потому что это комедия, — объяснила я, строго поправив несуществующие очки.

— Наташа! Это трагедия!

Я прыснула:

— Приключенческая трагедия?

— Медицинская. Это диагноз!

Я снова рассмеялась, а потом заметила невинно:

— Правда, хорошо, что они не относятся к твоему участку?

Дима засмеялся тоже и дальше наблюдал за злоключениями героев фильма со снисхождением.

Момент находки сокровищ мы пропустили — были слишком увлечены затянувшимся медленным поцелуем. Он был ленивый, мягкий и как будто бы не подразумевал ничего такого. Но полумрак, глупый фильм и диван добавляли каких-то новых оттенков.

Зрачки у Димы были расширенные. Может быть, от темноты. А может быть…

— У тебя глаза зелёные, — сказал он вдруг.

Мы дышали друг другу в губы.

— Карие, — глухо возразила я. — Всю жизнь были.

— С зеленцой. Обычно с ореховыми бывает наоборот, они зеленеют при ярком свете. Меланин в радужке…

Я мягко поцеловала его снова, и нервная торопливая лекция прервалась, не начавшись. И что бы он ни простонал мне в рот, когда я пробежалась пальцами по его шее, это точно было не про мелатонин.

Он был тёплый. И очень, очень, почти возмутительно не волшебный. Никогда бы не подумала, что быть с простым человеком может быть хорошо.

А брошенный недосмотренным фильм — к бессоннице. Верная примета.

Глава 8. Враки

Во сне Дима забавно сопел, как иногда сопят маленькие дети. Зато лежал он, будто парализованный: уснул на животе, с ладонью под щекой, да так и лежал до утра — никаких пинков и никакой борьбы за одеяло.