— Я не чувствую, — ровно сказала я минуту спустя. — Снега. Думаешь, будет?

— Я зайца утром видел. Это к снегу.

— Да?..

— Ага. Верная примета!

Я нахмурилась.

— Я знаю, что если в конце марта зайцы белые, значит, ещё будет снег. Такая примета, поведение животных связано с погодными условиями, и их наблюдение позволяет трактовать… в общем, это логично. Но сейчас же не март! В лесу какого зайца не встретишь — они все должны быть белые!

— Так я же не говорил, что он белый.

— Серый?.. Дим. В январе и в этих широтах серый заяц — верная примета инвазивного вида.

Дима засмеялся. Машина, раскачиваясь, так и катилась задом: следить во дворе пансионата не стоило, а другого места для разворота не нашлось.

— Ты прелесть, — сообщил мне Дима, и я недовольно дёрнула его за ухо шапки. — Это просто примета! Чёрная кошка дорогу перебежит — к неудаче, зайца утром встретишь — к снегу.

— А, такая примета…

— Верная, — он сурово погрозил мне пальцем. — Верная примета.

Я должна была, наверное, думать о Лыткине, планировать дальнейшие шаги или даже составлять на колене отчёт для майора Дорофеевой. Вместо этого я вспомнила, что в нашей Ложе была своя верная примета: если за телефон садится Игорь, первый принятый им вызов совершенно точно будет с приколом. За пару месяцев работы Игорь собрал целый букет абсурднейших вызовов, именно он поймал восемь заведомо ложных сообщений, именно он снимал трубку, когда звонили ржущие дети, и именно ему женщина в истерике рассказывала, что ей ужасно хочется конфету, и в этом совершенно точно виноваты не диета и не лунный цикл, а демоны.

— О, у нас был похожий случай! Мне как-то пациент доказывал, что не пьёт свои таблетки от давления, потому что ему это запрещает Бог!

— Самолично?!

— Да!

— А служители?..

— А служители сказали, что дедушке восемьдесят, и не пойти бы нам наблюдать его амбулаторно!

Я хихикнула, а потом, «виновато» вжав голову в плечи, созналась:

— Есть честно… я бы тоже так сделала.

— Ничего-ничего, мы нашли убийцу Бога, Наташа.

— Убийцу Бо…?

— Да-да. Я сообщил в поликлинику по месту жительства, там в регистратуре нашли адрес дедушкиной дочери, дочь прибежала и стала каждый вечер заходить к нашему пациенту и кормить его таблетками вопреки гласу Божьему. И знаешь что? Скорую к нему больше не вызывали.

— А у нас Игоря в итоге с телефона сняли, — вспомнила я. — Я составила заявление… с просьбой провести расследование на основании корреляции… Магистр очень смеялся и велел убрать Игоря из графика дежурств. И знаешь что? Ни болтливые конфеты, ни невоспитанные дети нам больше не звонили!

Дима разулыбался и потёр шею — наверное, у него уже всё тело затекло от такого положения. Он хорошо улыбался; это, наверное, особый талант, дар свыше — умение так улыбаться. Мне кажется, самый капризный ребёнок не плакал, когда Дима тыкал в него шприцом.

В Диме вообще было очень много жизни. Какой-то очень простой, земной — не той духовной энергии, что воспитывается годами упражнений. Обычный человек, не умеющий превратить одну тень в другую. Хороший человек…

Не знаю, что мной двигало, но я потянулась к нему, потёрлась носом о бородатую щёку — Дима дёрнул бровью, но не оторвал взгляда от дороги. Потом я скромно поцеловала его в уголок губ и, пока мужчина не успел опомниться, стянула шапку за пушистый рыжий помпон.

— Эй!

Я выпуталась из своего платка и напялила шапку на себя. Он оказалась мне велика, завязки «ушей» могли поспорить по капризности с моей косой, а подклад пропах чем-то медицинским — и всё это почему-то мне нравилось.

Дима не глядя погрозил мне пальцем. И опять улыбался. Боже! Бессовестный мальчишка! Я взрослая, прости, Господи, женщина! И это должно быть запрещено — вот так улыбаться.

Такую улыбку видеть — к душевной слабости. Верная примета.

🜛🜛🜛

Удивительное дело, но Димин заяц был прав: когда я выходила от Юрия Валентиновича, со стремительно темнеющего неба сыпалась мелкая белая крупка, а когда добралась до Крайней улицы — снег уже колко бил в лицо. Вряд ли Юрий Валентинович найдёт теперь много следов, хоть он и обещал выехать немедленно.

Зайцы… что бы зайцы понимали в погоде? Тут и метеорологи не очень понимали, ветра в этой местности какие-то сложные, прогнозы сбываются — один из трёх. А тут — зайцы…

Я поднималась по дороге, ветер бил в лицо, я прикрылась платком — и пропустила поворот на Солёную. Так и шла, пока не сообразила, что уж очень долго шагаю. Огляделась — заборы были знакомы мне смутно; я ушла даже дальше дома Уэмо.

Нахмурилась. До этого ориентир с синим зайцем никогда меня не подводил, а тут я успела дойти до приметной красной колонки, а это почти самый конец улицы. Может, статую замело снегом? Следить-то за ней теперь некому.

Постояв немного у колонки, чтобы не чувствовать себя так глупо, я двинулась обратно и теперь высматривала зайца специально. Ветер почему-то снова мёл в лицо — соблюдал закон подлости, полагаю. Вот и знакомый забор и калитка, за которой воображение уже нарисовало замотанную в плед фигуру; «мёдом тебе здесь что ли намазано?!».

Зайца перед воротами не было. На снегу — неразбериха из следов.

Мне почему-то казалось, что я видела синего зайца бегущим. Но это ерунда. Деревянные зайцы не бегают.

Ведь не бегают, да?

Я постояла ещё немного, глядя то на сугробы, то на серо-чёрное небо, то на завихрения снега — как будто нерадивый маляр махнул крупной кистью с извёсткой. Печь, наверное, совсем остыла, и дома меня ждут холод, тишина и рыбы. Даже кошка — и та ушла куда-то; мне велели не волноваться и не искать, такая это кошка — гуляет сама по себе, а мышей не приносит, потому что мыши, наверное, кончились.

Мне почему-то казалось, что мыши боялись рыб куда больше, чем кошек. И кошка, может быть, тоже ушла из-за них. А мне и хотелось сейчас коснуться дивной воды, напитаться её противоестественной силой и утешить этим уставшее тело, но…

Это дурное. Постулат запрещает черпать природные силы. В тот день, когда гость подошёл к Дивноводному, я могла оправдаться чрезвычайными обстоятельствами, но теперь? Теперь мной двигала только слабость духа и порочные желания.

Силы сражаться с искушениями во мне не было. Я выбрала поддаться более невинным из них — и некоторое время спустя вытянула ноги на широкой Диминой кухне и наблюдала, как он разливает по кружкам чай и намазывает ломти батона майонезом.

Хлеб с майонезом, Боже. Он ест на ужин хлеб с майонезом.

— У тебя будет гастрит, — печально сказала я. — И ожирение.

— Мфх-х?.. Не хофешь — не ешь!

Я засмеялась, а потом неожиданно для себя самой стащила с Диминой тарелки укушенный бутерброд и сунула его в рот.

Белый батон с майонезом, Боже. Просто ужасно. Почему же это так вкусно, Господи.

— Гастрит, — Дима погрозил мне пальцем. — И ожирение. Тебе сделать?

— Нет, — строго сказала я. А потом сдалась: — Намазывай.

Я служительница, я знаю множество грехов, я умею чувствовать в людях семя порока и видеть, как с крошечного соблазна начинается падение человеческой души. В Ложе я даже отказывалась от мяса по чётным дням, воспитывая свои тело и волю. Как же низко я пала, сойдя со ступеней, что со мной стало!..

Но, честно говоря, этот хлеб с майонезом был ровно тем, о чём я мечтала на инквизиторских дежурствах. Даже если тогда я не знала об этом.

Дима шлёпнул целую столовую ложку майонеза и художественно её размазал. Я сделала благовоспитанное лицо и разлила чай. Мы жевали свои бутерброды, плебейски чавкая, и вместо гастрита и ожирения они приносили только стыдную радость. Даже нервный клубок у меня в желудке, который который день отзывался на каждое лишнее движение тошнотой, пал перед хлебом с майонезом и оставил после себя тёплое ленивое чувство.

— Это ужасно, — пробормотала я, закатив глаза от удовольствия.