Конечно, оценка материального благополучия жертвы входила в стандартные шаги при расследовании убийства. Все эти справки инспектору наверняка прислали из города.

— Других источников дохода у Лыткина не было, — Юрий Валентинович подтвердил мою догадку. — Либо же расчёт осуществлялся наличными.

— Что само по себе подозрительно, — намекнула я.

— Несомненно. Как и то, что постановление о розыске возникло из воздуха и пришло через генерала. На основании вот этого, — инспектор щедрым жестом обвёл россыпь листов, — у меня есть сырое наблюдение…

Я заинтересованно подтащила стул к нему поближе. Юрий Валентинович довольно крякнул и принялся важно тереть очки.

— Журналисту, — важно сказал он, — полагается быть беспристрастным. Я вижу здесь следы предубеждения…

— Оно может быть искренним.

— Или не быть, — он мне подмигнул. — Судите сами. В главе о газетах Лыткин прямо указывает на цензуру и подкуп прессы и связывает это с покупкой земли Белозёровыми. Потом он якобы кукует в кустах у дома княжны и видит самого князя на заднем крыльце. Визит к больной родственнице здесь представлен как чрезвычайно подозрительный.

Я рассеянно кивнула, а Юрий Валентинович продолжил с воодушевлением:

— Вот он пишет о фабуле дела и задаётся вопросом, — он перелистнул блокнот, нашёл нужную цитату и кашлянул: — «Была ли тогда пропажа тела выгодна местным высоким покровителям или их конкурентам?». Он предполагает это даже раньше, чем то, что это может быть нужно… ну, например, убийце. Или вот он посещает здравницу и приводит якобы цитату из архивистки: «Не стоит так уж верить этим бумажкам. Все мы знаем, кто их подписывает».

— Полагаете, он что-то имеет против Белозёрова?

— Не исключаю, что вся эта книга затеяна не совсем ради расследования… Если он, предположим, стремился попортить княжескую репутацию… на мой взгляд, это мотив для убийства.

Я потянулась потереть виски, ругнулась и наконец-то содрала с себя перчатку — пока одну, левую, но уже это принесло облегчение.

Я не была уверена, что Лыткин мёртв. В его рукописи, разумеется, не было части про эвакуацию, но на зимних праздниках он читал книги о вейцах — а у пансионата мы с Димой обнаружили весьма интересные следы. Но не согласиться с инспектором было нельзя: вряд ли в «свободном расследовании в интересах общественности» есть место таким намёкам. Мотив действительно выглядел довольно убедительно.

— У меня здесь есть ещё кое-что, — вздохнула я, перебирая листы правой рукой. — На черновике была пометка «посмотреть правки». Я посмотрела. Страница «№72»… страница «№72 прав»… сравните четвёртый абзац.

Юрий Валентинович крякнул и притянул к себе листы.

Первоначальная версия была такова:

«В 4836-м году они отказались от почетной позиции в управлении Никитинской бальнеоздравницей, а некоторое время спустя продали личное имушество и покинули поселок. В числе причин указывали экономические трудности, желание сосредоточиться на промышленных активах, а также личную неприязнь княгини Варвары Алексеевны к «этой глухой дыре», в которую — по слухам — князь ссылал супругу с малолетними детьми несколько лет подряд, пока сам водился в городе с любовницей…»

В отредактированной версии абзац заканчивался на словах о промышленных активах. Варвара Алексеевна, ссылка и княжеские любовницы в нём больше не упоминались.

Возможно, я излишне мнительна — но в размашистом красном вычёркивании на первой версии мне виделся гнев, и в обведённом слове «рогоносец» на другом листе — тоже. Правда, судя по рукописным пометкам, Лыткин собирался убедить заказчика в том, что «рогоносца» всё-таки нужно оставить.

Заказчик. Вряд ли заказчику так уж нужен какой-то потерянный труп — а если нужен, нанимать для поиска нужно совсем не журналиста. Но если представить, что этот заказчик хотел представить князя Белозёрова, нового хозяина края, чрезвычайно подозрительным… и одновременно с этим беспокоится о том, чтобы не трясти грязным бельём хозяев старых…

— Как вы думаете, — я старалась говорить насколько возможно нейтрально, — мог ли кто-то из Никитиных обратиться к вашему генералу?

Юрий Валентинович задумчиво постучал карандашом по краю стола. Вздохнул.

— Я попробую уточнить.

Глава 12. Пузырь

— Ната-аш? — Дима медитативно рисовал загогулины на моей пояснице.

Я подгребла под себя подушку и завозилась, устраиваясь поудобнее. Ленивое томление ещё не сошло с меня до конца, и торопиться в душ пока не хотелось.

Вечером выпал мелкий серебристый снег; он укрыл двор пелериной, которую зима будто бы сплела на коклюшках. Закат разгорелся розово-золотым румянцем, тучи стекли с гладкой черноты неба, в лесу разоралась не по сезону какая-то сумасшедшая птица, шумели старые кедры, скользила по ветвям чернохвостая белка — и мне было так восхитительно хорошо, что внутри порхало что-то лёгкое и светлое.

Почему-то подумалось, что оно было подобно плавательному пузырю у рыб. Пока ты жив, он держит тебя в согласии с окружающим миром. Если же ты перестаёшь поддерживать баланс в своём пузыре, то совсем скоро всплываешь кверху брюхом.

— Ната-аш?

— М-м-м?

— Пойдём к маме завтра?

Я вытаращила глаза и села. Пузырь болезненно сжался.

— Зачем?!

— У неё крыша сарая провалилась, — легко сказал Дима, коварно обхватывая меня за талию и заваливая обратно на одеяла. — Она вечером жаловалась, но уже темно было лезть.

— Э-э… очень жаль… в смысле, сочувствую… то есть… Дим, я не очень по сараям, — я беспомощно взбрыкнула, но добилась только того, что удобнее провалилась в его объятия. — Крупные объекты плохо поддаются…

— Гвозди подержишь.

Я нервно сглотнула, а Дима добил меня бесстрастным:

— Мама пирожки собиралась делать. С яйцом и луком, на сметане.

На сметане… кто же не любит пирожки на сметане!..

Тьфу ты, ерунда какая в голову лезет.

Я встряхнулась и постаралась изгнать из себя дурацкие розово-сопливые бредни, достойные малолетней дурочки в платьице в горошек, но никак не инквизитора. Надела на себя серьёзное лицо, обернулась. Как бы так объяснить ему, чтобы и не обидно, но и однозначно, твёрдо, чтобы он услышал и понял?

— Дим…

Он смотрел на меня в упор, а потом усмехнулся и разулыбался, сразу став на пяток лет моложе.

— Ты чего — мамы моей боишься?

— Пф-ф! — Я держала в одиночку гостя категории «е», что мне какая-то провинциальная тётка с пирожками и дырявым сараем? — Скажешь тоже. Хотя… а она проклинать умеет?

— Э-э-э… — Дима глубокомысленно почесал бороду. — Хм. Знаешь, она как-то подговорила меня гусениц в ведро собрать и тёте Нонне через забор перекинуть. Это считается за порчу?

— Порчу имущества, — строго сказала я, картинно поправив невидимые очки. — Конечно. Огородные посадки относятся к имуществу, гусеницы нанесли ему значительный ущерб, налицо умысел и возможно хулиганские побуждения. Акт был совершён несколькими лицами по предварительному сговору, с вовлечением несовершеннолетнего в противоправную де…

Дима оглушительно заржал, я подавилась перечислением отягчающих обстоятельств и насупилась: ну почему же из всего курса права я помню исключительно бесполезную ерунду?..

— Я тебя люблю, — нежно сказал Дима. — Ты такое солнце.

Потом он чмокнул меня в нос и снова рассмеялся.

Он ржал, а я обтекала. Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что мне послышалось. Он ведь не всерьёз это, правда? Это просто такое… выражение. Умилённое. Ну, вроде как подружки, давясь хохотом над взятым на двоих пирожным, говорят «я тебя обожаю».

К счастью, Дима, кажется, не ждал от меня никакого ответа и успешно отвлёкся на косу, с которой в этот раз не успел содрать резинку. Теперь он, подтянувшись на диване повыше и по-хозяйски повалив меня на себя, воодушевлённо пушил мои волосы.

— В общем, пойдём.

Я проворчала ему в ключицу что-то неопределённо.

— Ната-аш, — он не больно дёрнул прядь. — Мама очень хочет с тобой познакомиться.