Кое-где в верху листа были подписаны заголовки, причём их Лыткин жирно обвёл по меньшей мере дважды.

Что означали разные цвета паст, я понять не смогла, хотя в них наверняка скрывалась какая-то система.

Сами страницы были разложены вперемешку, и Юрий Валентинович педантично отфотографировал их так, чтобы сохранить на кадрах изначальный порядок. Потом мы в четыре руки рассортировали листы по номерам; я пожертвовала свои скрепки для того, чтобы скрепить между собой «главы». Всего их было двадцать две, но мне не показалось, что на этом книга была закончена.

Юрий Валентинович наконец надел свои очки и откашлялся.

— «Мне видится сомнительным, — зачитал он, — что мой читатель многое слышал о той ужасной и страннейшей трагедии, что оглушила Дивноводное в мае 4842 года. Потому прежде, чем погрузиться в детали, я хочу объяснить, как наткнулся на эту загадку… Дело в том, что «Тайна четвертого мертвеца» стала в некотором роде легендой…»

Читал инспектор плохо: медленно, без выражения и с паузами в странных местах; я предпочла остановить это обоюдной мучение. Дальше мы читали каждый сам по себе: он — внимательно, всматриваясь в каждую букву и водя карандашом вдоль строчек, я — по диагонали, выхватывая из абзацев только общую мысль.

«Я не могу обешать читателю, что непременно раскрою это дело, как не мог обешать этого измученной горем семье. Я могу лишь утверждать, что приложу к этому все старания. Если же меня ждет неудача, я должен буду надеяться, что моя работа однажды станет опорой для другого, более удачливого расследователя. Я попробую по меньшей мере поставить вопросы, на которые необходимо найти ответ, чтобы…»

В слове «обещать» после центральной «ш» была красной пастой добавлена рукописная запятая. Видимо, так автор сообщал будущей наборщице, что у его печатной машинки отсутствовала литера «щ».

Нужно признать, что рассказывал Лыткин вполне интересно, хотя на мой вкус его рукописи не хватало связности, а тексту — лёгкости. Зато за ходом журналистского расследования было вполне увлекательно следить. Откровенно любуясь собой, автор повествовал, как pro bono publico взялся заниматься загадкой, перед которой спасовали лучшие умы столицы; как месяцами чах в архиве, изучая тысячи газетных заметок, включённых в обширную библиографическую справку (таковая в конверте отсутствовала — что, впрочем, ещё ни о чём не говорило); а также как счёл необходимым посетить Дивноводное собственнолично. В посёлке журналист надеялся на помощь жителей и местечковые сплетни, но был в своих ожиданиях разочарован.

«Вот пиявка! Как прицепился, так и не отодрать!» — вспомнила я. А Марфа Валерьевна громко возмущалась, что продажный журналюга предложил ей денег.

Я почесала нос карандашом. В тексте Лыткин был отношением местных удивлён и оскорблён, хотя в жизни он мне дураком не показался.

Ему ведь лет, наверное, сорок. Он утверждал, будто опытный специалист, десять лет в журналистских расследованиях. Меня он довольно успешно вовлёк в свои изыскания — и столь же успешно настроил против себя жителей посёлка буквально с первого дня. Не очень-то профессионально.

Или дело и правда в Дивноводном? Со мной здесь тоже никто не торопился говорить о рыбах, и Зоя Игнатьевна боялась меня и лебезила так, будто и правда прятала в подвале потерянный труп.

Мне самой, к слову, в рукописи тоже отводилось место. Некая «служительница Н.А.» — какой потрясающий уровень анонимизации, ведь, как известно, в посёлке Дивноводное чрезвычайно много служителей, — якобы на словах дала доблестному расследователю обещание помощи, которое затем не посчитала нужным сдержать.

Упомянуть мои сломанные рёбра Лыткин не посчитал нужным, зато сообщил о том, что мой дом в посёлке был исключительно хорош собой. Если это не было намёком на коррупцию, то я не знаю, что это было.

— Вот сучоныш, — буркнула я, отложив этот лист в сторону.

— Покажите, — прищурился Юрий Валентинович.

Я пояснила сухо и без лишних подробностей. Инспектор кивнул и записал что-то в свой блокнот, дополнив несколькими строчками десяток исписанных листов. Писал он быстро и нечитаемо.

После неудачных опросов журналист посетил Афанасьевскую здравницу. Этот отрывок я читала внимательно: здесь были подробности, о которых я ничего не знала. Приезжий патологоанатом, а санитар — местный, ныне покойный. Пропажу тела обнаружил именно он. Не мог ли он же его и украсть? Наверное, эту версию проверяла полиция?

— Вы не знаете, кто вёл следствие? — рассеянно спросила я. — Участковый? Или кого-то присылали из города?

Юрий Валентинович глянул на меня поверх очков и спросил недовольно:

— Вы за дурака меня держите?

— Что?.. Это вы к чему сейчас?

— Уж вы-то должны знать, что этим занималась Тайная полиция.

— Тайная полиция?!

— На которую вы сами работаете, — обвинительно припечатал инспектор. — Наталья Алексеевна! Кто должен заниматься поиском незахороненного трупа, если не Тайная полиция?

Это было… разумно. И почему-то не приходило мне в голову раньше.

— Мне не передавали отчётов, — примирительно сказала я. — Я полагала, со стороны Ордена участвовали только инквизиторы из Ерша.

Юрий Валентинович вздохнул, а потом сказал строго, снова надев на себя маску зануду и брюзги.

— Существуют процедуры, к вашему сведению. Читайте, пожалуйста. У нас не так много времени.

🜛🜛🜛

Так мы читали несколько часов, пока строчки окончательно не поплыли перед глазами. Я успела проглядеть всю рукопись и теперь рассматривала внимательнее отдельные листы, которые меня заинтересовали; Юрий Валентинович прочёл примерно половину, зато исписал чуть не треть блокнота.

Он устало снял очки и потёр глаза запястьем. У меня в перчатках ужасно прели руки, и я всё мечтала их снять, но мысль о том, что затем их придётся надевать обратно, была невыносимой.

— Что вы думаете? — сухо спросил Юрий Валентинович. — В целом.

Я поморщилась:

— Беллетристика.

— Формально книга документальная. Местами автобиографическая.

— Беллетристика, — повторила я.

В чём-то рукопись Лыткина внушала уважение: похоже, он действительно проделал масштабную работу. Конечно, все его рассказы об архиве, Чурово и генеалогии княжеских семейств могли быть всего лишь сказочками, имитацией, но мне они показались вполне реалистичными. Тогда нужно было признать, что в книгу вложено много труда.

С другой стороны…

— Я сильно сомневаюсь в самостоятельности и «pro bono publico», — призналась я. — Где он работал?

— Свободный журналист, — Юрий Валентинович пожал плечами. На меня он смотрел с прищуром.

— Сколько статей он написал за год?

— Хм. Минутку…

Ему пришлось выйти в прихожую за портфелем. Дело Лыткина уже занимало четыре картонных папки, и в одной из них инспектор принялся бодро перебирать бумаги. Спустя полминуты шелеста он протянул мне три машинописных листа один другого бледнее, сшитые и пропечатанные. В углах страниц стояли чьи-то подписи.

— Илья Вязеславович Лыткин работал автором статей для четырёх изданий, — скучающим тоном сообщил инспектор. — Одно из них не смогло предоставить справку в связи с утратой архива, но главный редактор заверил, что они выпустили только одну статью Лыткина, обзор коммунальных аварий в городке под Радолой. Здесь три другие справки.

В справках был перечень выпущенных статей за последние три года, от более старых к более свежим, с указанием количества строк и даты публикации; ни одна из тем меня не заинтересовала.

— Восемь, — резюмировала я. — Девять, считая ту, по которой нет справки, за весь прошлый год. Одна из них, правда, весьма длинная… Как вы думаете, какой гонорар он получил?

Юрий Валентинович пролистал документы в папке и назвал мне точную сумму, не впечатляющую своим размером; при пересчёте по месяцам выходило даже меньше, чем у служительницы знанием в провинции — а меня снабжали жильём и колбасой.